Его слова, горькие и яростные, пронзили ночную тишину. Второй, помолчав, медленно ответил: «Мы *и есть* дикари, человек есть самое ужасное животное, которое есть на этой планете. Мы уничтожили свой мир, загнали себя под землю и продолжаем грызться друг с другом за крохи, как крысы. Всё это великолепие – технологии, цивилизация… лишь тонкий слой лака на гниющем дереве. Сними его, и ты увидишь ту же самую жестокость, ту же самую жажду власти и разрушения, что и у первобытных людей. Только оружие у нас посовременнее».
Он обвел взглядом окружающих нас людей, сидевших, сгорбившись, вокруг костра, их лица, освещенные пляшущим огнем, казались лицами животных, измученных и голодных. И я понял, что оба они правы. Первый – в своем презрении к бессмысленной войне, которая превратила людей в бездумных пешек. Второй – в своей бескомпромиссной правде о человеческой природе, о том, что цивилизация – это всего лишь иллюзия, тонкая пленка, скрывающая дикую, неистощимую жажду власти и саморазрушения.
Я посмотрел внимательнее на собеседников и узнал одного из них.
– Афанасий?! Это вы? – обратился я, удивление смешалось с надеждой.
Афанасий, узнав меня, рассмеялся, низким, хрипловатым смехом – Ооо, добрый час, добрый человек! Как вы тут оказались, среди отребья подземелья?
Я помотал головой, устало проводя рукой по грязным волосам – Я… я не могу найти себя после тяжести потерь, – прошептал я, голос мой звучал хрипло и тихо.
Афанасий молчал некоторое время, пристально глядя на костер. Затем, медленно, словно выбирая слова, произнес – Потеря – это не конец, а начало. Начало чего – это зависит только от тебя. Можно утонуть в горе, умереть от тоски, превратиться в тень, бродящую среди таких же теней… или же можно увидеть в потере освобождение. Освобождение от того, что мешало тебе быть самим собой, от того, что сковывало твои крылья. Пустота, которую ты ощущаешь, не пустота вовсе, а чистый холст. На нем ты можешь создать свою новую жизнь, свою новую картину. Только не копируй прошлые зарисовки, рискни создать что-то совершенно новое, неизвестное даже самому себе. Потеря – это не смерть, а перерождение. Вопрос лишь в том, кем ты хочешь стать после этого перерождения. Он посмотрел на меня с пониманием, которое пронзило мою усталую душу.
– Ну а вы переродились? Вы нашли то новое, о котором говорите? Находясь среди, как вы сказали, отребья? – спросил я, скептически взглянув на Афанасия. Его одежда была не лучше моей, лицо изможденное, но в глазах читалась какая-то странная, внутренняя сила.
Он улыбнулся, тихая, спокойная улыбка, не лишенная грусти, но полная какого-то глубокого умиротворения. Он не спешил с ответом, словно наслаждаясь моментом, вглядываясь в пляшущий огонь костра. Затем, медленно, он произнес – Я переродился не в том смысле, что стал другим человеком, – нет, моя сущность осталась прежней. Но я изменил свое отношение к жизни. Раньше я стремился к комфорту, к достижению, к… иллюзиям. Я считал, что счастье находится где-то там, за горизонтом достижений. А теперь я понял, что счастье – это не цель, а состояние. Даже здесь, среди "отребья", как нас называет общество союза, я нашел смысл. Я помогаю тем, кто нуждается в помощи. Я делюсь тем немногим, что у меня есть. Я слушаю, я учусь, я живу, не откладывая жизнь на потом, не ожидая каких-то невероятных чудес. Перерождение – это не превращение в кого-то другого, а принятие себя настоящего, здесь и сейчас, со всеми своими недостатками и слабостями. И да, это возможно даже в этом адском подземелье. Он сделал паузу, затем добавил, чуть тише – Это не так уж и плохо, на самом деле. Здесь, в этом бездонном колодце отчаяния, я нашел драгоценные камешки надежды, которые светятся ярче всего.
– Мне очень непросто найти в себе силы, внутри меня поедает душевный… подземный червь, а разум требует свободы, – выдохнул я, чувствуя, как слова эти вырываются из меня, освобождая накопившуюся боль.
Афанасий усмехнулся, не жестоко, а скорее с пониманием – Что такое свобода? – спросил он, чуть склонив голову. – Мы рождены не свободными, мой друг. Мы рождены связанными – узами крови, обязанностями, страхом, надеждами, воспоминаниями… Мы вечно привязаны к чему-то – к месту, к людям, к идеям. Свобода – это не отсутствие этих уз, а умение управлять ими, умение выбирать, к каким узам ты хочешь быть привязан, а какие можешь – и должен – разорвать. Душевный червь? Он грызёт тебя потому, что ты позволяешь ему это делать. Ты пленник своих мыслей, своих страхов, своих сожалений. Свобода – это не убежать от всего этого, а научиться жить с этим, управлять этим, превратить эту борьбу в свой источник силы. Разум требует свободы? Прекрасно! Но какая свобода нужна твоему разуму? Свобода от боли? Или свобода от себя самого? Найти свободу можно лишь внутри себя, освободив свой разум от оков иллюзий и ложных убеждений. А подземный червь? Его можно приручить. Накормить его чем-то полезным, чем-то, что поможет тебе жить, а не только страдать.