Мои мысли кружились, пытаясь собрать воедино обрывки информации. VATO… Я уже слишком наслышан о них – беспилотные летательные аппараты противника, оснащенные передовыми системами наблюдения и вооружения. Их скорость, маневренность и точность поражали. – Как в тумане… – что это значило? Неужели всё произошло так быстро, так неожиданно, что даже опытные бойцы не успели сориентироваться? Или это попытка скрыть что-то более ужасное? Девять погибших… Двое из моей роты… Это не просто цифры, за каждой цифрой – человеческая жизнь, человеческая трагедия. Что-то не сходится. Если дроны VATO так эффективны, почему во второй раз наша рота осталась без потерь? Была ли это случайность? Или кто-то что-то скрывает?
Прошло еще пять дней. Всё шло по установленному порядку: тренировки, дежурства, скучные разговоры с сослуживцами. Понемногу я начинал втягиваться в этот новый, суровый ритм жизни, но мысли о невероятной мощи и человеческой боли, царящих на поверхности, всё ещё не давали мне покоя. Они были словно тень, постоянно напоминающая о реальности, о том, от чего я пытался спрятаться в этой подземной крепости.
На шестой день к нам в казарму вошёл ротный командир, его лицо было напряжённым, глаза – усталыми. Он объявил, что наш батальон перебрасывают на станцию Басдон. – Там большие сложности, – коротко сказал он, – Мы закрепимся там под землёй, до экстренного момента. Подготовка к выезду – немедленно. Слова его прозвучали как приговор. Басдон… я слышал это название раньше, отрывочные фрагменты разговоров. Говорили о каких-то особо опасных операциях, о высоких потерях. Воздух в казарме словно сгустился. Внезапно, весь мой первоначальный энтузиазм, вся надежда, которая теплилась во мне, улетучились. Тревога, острая и холодная, сдавила сердце. Под землёй… до экстренного момента… Вопросы висели в воздухе, невысказанные, но отчётливо ощутимые. Сбор вещей, проверка оружия – всё происходило в суматохе и молчаливом напряжении.
Переброска на станцию Басдон оказалась долгим и изнурительным путешествием. Нас погрузили в бронированные транспортёры, тесные и душные, где царил запах металла, машинного масла и человеческого пота. Дорога шла по подземным туннелям, которые изредка пересекались с другими транспортными магистралями, где мы могли наблюдать проносящиеся мимо другие составы, полные солдат, техники, и грузов. Постоянная вибрация и грохот двигателей быстро утомляли. Мы ехали несколько часов, время теряло всякий смысл в этом металлическом чреве, где единственным ориентиром была монотонная тряска и ощущение нарастающей тревоги.
Наконец, транспортёры остановились. Мы выгрузились в огромном, сыром подземном ангаре, освещённом тусклыми лампами. Воздух был тяжёлым, влажным, с резким запахом плесени и сырости. Это и была станция Басдон – громадный подземный комплекс, напоминающий лабиринт из коридоров, тоннелей и залов. Условия оказались ужасными. Нам выделили помещения, которые когда-то, возможно, служили складами или ремонтными мастерскими. Помещения были тесными, сырыми, с протекающими потолками и холодным каменным полом. Воздух был затхлым, и постоянно чувствовался недостаток кислорода. Временные койки, сооруженные из досок и рваных одеял, мало чем отличались от наспех сколоченных гробов. Вся атмосфера пропитана безнадежностью и чувством обречённости. Не было ничего, напоминающего об удобстве, о цивилизации. Мы оказались в настоящем подземном аду, где каждый день мог стать последним. Однако, усталость и нервное напряжение сменились мрачной решимостью. Мы были здесь, и должны были выжить.
Дни на станции Басдон текли монотонно, в сравнительном спокойствии. Тренировки проводились редко, в основном мы просто ждали. Солдаты занимались своими делами: чинили одежду, точили ножи, играли в карты, стараясь отвлечься от гнетущей атмосферы подземелья. Но командиры… командиры были постоянно на взводе. Их постоянно вызывали на какие-то совещания, после которых они возвращались ещё более напряжёнными и молчаливыми. К нам никакой информации не поступало, только одно и то же – Ждём команды. Какую команду? Для чего? Было неясно. Туман неопределённости сгущался, усиливая чувство тревоги.
Мой сосед по койке, тот самый, что рассказал о первом вызове, приблизился ко мне однажды ночью. Его лицо было бледным в полумраке.