Космолет опустился на грубую, неровную поверхность, неподалёку от одного из палаточных городков. Это были не города в привычном понимании, а скопление ржавых палаток и самодельных укрытий, кое-как сооруженных из обломков металла и космического мусора. Воздух был спертым, наполненным запахом гниения, пыли и чего-то едкого. Люди, или скорее, обитатели этих городков, выглядели как тени, измождённые, грязные, одетые в лохмотья. Их лица были искажены голодом, болезнями и отчаянием. Это были отбросы общества, люди, выброшенные на обочину жизни, забытые и покинутые всеми.
Здесь не было ни намека на цивилизацию, лишь грубая борьба за выживание. Человеки, худые и бледные, копались в мусоре, выискивая съедобные остатки. Тела с потухшими глазами, молчаливо слонялись между палатками, изредка перебрасываясь короткими, бессмысленными фразами. В воздухе витала атмосфера безнадёжности, царило безысходное молчание, прерываемое лишь скрипом металла и редким кашлем. Это было место, где человеческое достоинство было растоптано, где люди превратились в жалких существ, потерявших всякую надежду. Это был Фобос, корабль-мусор, и его население – отребье, обреченное влачить жалкое существование на краю пропасти. И среди этого отчаяния нам предстояло найти нашего хирурга.
Нико, сжав кулаки, рассказал, что проблем с хирургом быть не должно. Доктор – его хороший знакомый, ведущий практику при компании «Космический Уборщик». Единственное, что вызывало сомнения, – реакция хирурга на нашу просьбу об удалении чипов. Мы двинулись прямо к его кабинету, пробираясь через мрачные лабиринты Фобоса, среди груд мусора и опустевших палаточных городков. Казалось, сам воздух здесь пропитан отчаянием и безысходностью.
Кабинет хирурга оказался оазисом порядка посреди этого хаоса. Чистый, хоть и скромно обставленный, он резко контрастировал с ужасающей картиной вне. Доктор встретил нас без излишней эмоциональности, спокойным взглядом оценивая наши изможденные лица. Это был мужчина средних лет с усталым, но острым взглядом и руками, которые говорили о многолетнем опыте.
Нико представил нас друг другу. Его звали Серж.
– Нико, – сказал хирург, не теряя спокойствия, – я не ожидал вас видеть здесь. Что случилось?
Нико, сделав глубокий вдох, объяснил ситуацию, не скрывая ничего. Он рассказал обо мне и откуда я, о побеге с Глизе и о необходимости извлечения микрочипа. Серж слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивая головой. Когда Нико закончил, наступила тяжелая тишина.
– Чип…– прошептал Серж, словно произнося запретное слово. – Это сложно. Очень сложно. И опасно. Есть риск…
Он замолчал, повернулся к стерильному столу, где лежали блестящие хирургические инструменты. В его глазах мелькнуло колебание, но через мгновение оно сменилось решимостью.
– Я помогу, – спокойно сказал он. – Но надо торопиться.
Усталость от Системы на Фобосе – это не просто физическое истощение от тяжелой работы и недостатка ресурсов. Это глубокое, всепоглощающее чувство безнадежности, пронизывающее каждый аспект жизни. Это усталость от постоянного контроля, от подавления индивидуальности, от беспросветной серости существования на краю галактической цивилизации. Это не просто недовольство – это отчаяние.
Серж, как и многие на Фобосе, изначально верил в идеалы Системы. Возможно, когда-то он видел в ней порядок, прогресс, благополучие для всего человечества. Но жизнь на Фобосе показала ему другую реальность – жестокого равнодушия, где люди становятся расходным материалом, где их жизнь ничего не значит.
Он видел, как Система отбрасывает неугодных, как она безжалостно эксплуатирует ресурсы, оставляя людей гнить. Он видел, как блеск цивилизации на Нью-Марсе резко контрастирует с нищетой и отчаянием Фобоса – помойки вселенной, куда сбрасываются отходы, как человеческие, так и материальные. Это чувство несправедливости, это осознание того, что Система не заботится о людях, а лишь использует их, накопилось в нём годами, превратившись в глубокую усталость.
Эта усталость не просто желание изменить положение дел, это что-то большее. Это глубокое отторжение, протест против той бесчеловечной системы, которая превратила людей в винтики безликой машины. Помощь Нико и мне – это не просто акт милосердия, это акт бунта, возможность выплеснуть это накопившееся отчаяние, хоть на мгновение почувствовать себя человеком, а не бездушным исполнителем чьих-то чуждых приказов.
Серж, отложив инструменты, медленно повернулся, его лицо было погружено в тень. Тишина в кабинете стала ещё гуще, прерываемая лишь тихим потрескиванием аппаратуры. Он начал рассказывать, голос его был спокойным, но в каждом слове слышалась горечь, скрытая за маской профессионализма.
– Меня сократили с Нью-Марса… сказали, что я неэффективен. Внезапно. После двадцати лет работы. Мои достижения, мои открытия… всё это стало неважным. Меня просто выбросили, как сломанную деталь. Никаких объяснений, никакой компенсации. Просто… увольнение. И направление сюда, на Фобос. Сказали, что здесь найду себя. Найду себя среди горы мусора и отчаяния.