Помню, как мы краснели при чтении строк Маяковского: «Уважаемые товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем окаменелом г…не». Потому что слово «говно» тогда было ругательным, и его даже не писали полностью в книгах. Некоторые особо смелые ученики заменяли его словом «дерьмо» при чтении наизусть у доски, а недостаточно отважные или слишком смешливые сразу начинали со слов «и, возможно, скажет ваш учёный…». А с каким щенячьим восторгом мы читали матерные стихи Пушкина! Тайно читали, как преступление какое совершали. Не помню, кто тогда из нашего класса нашёл в домашней библиотеке петроградское издание 1923-го года, где была опубликована найденная среди черновиков поэта «Сводня грустно за столом карты разлагает…», но нам казалось это верхом хулиганства. Там вместо матов стояли многоточия, как раньше было положено цензурой, но они легко угадывались по рифме и размеру стиха. Так мы похихикали, пошушукались, попереписывали себе в тетрадки некоторые отрывки, да и почти успокоились. Но тут кто-то опять нашёл стихи Есенина с теми же многоточиями, за которыми хорошо угадывались всё те же родные сердцу раскаты-перематы:
Мы перечитывали купюры из «Сорокоуста». Там мата как такового не было. Были просто выражения, скажем так, не принятые в литературной речи: «измызганные ляжки дорог», «любители песенных блох», «пос…ть у лирика». Больше всего запомнился такой яркий поэтический образ: «И всыпают нам в толстые задницы окровавленный веник зари». И всё это вдруг переходит к рассказу о тонконогом красногривом жеребёнке.
По современным-то меркам стихи эти были чисты и невинны, но тогда они казались невозможно бранными. Полудетское сознание поразили откровения поэта, где свою бывшую любовь он называет «паршивой сукой» да и вообще не скрывает, что «много девушек я перещупал, много женщин в углах прижимал». И мало того, но он после этих безобразий ещё читает стихи проституткам и с бандитами жарит спирт! Слово «бандит», кстати, тогда было тоже ругательным, а уж что касается «проститутки», это вообще считалось оскорблением дальше некуда. Был старинный фильм «Мост Ватерлоо», где героиня Вивьен Ли, балерина, по ходу сюжета во время войны оказалась среди представительниц древнейшей профессии, но за весь фильм это «ужасное» слово так и не прозвучало ни разу. Вплотную к нему подходили, кружили вокруг, что казалось, вот-вот сейчас оно прозвучит, как гром небес, как самая страшная кара для главной героини, но… гениальная актёрская школа прошлого умела выражать мысли и чувства какими-то неведомыми нам ныне способами.
В Советском Союзе бранились такими словами, как «космополит» и «диссидент». На ногу кому-то наступили в автобусе и вот уже льётся: «Ах ты, космополит проклятый!». Некоторые думали, что слово космополит означает кого-то косматого и неотёсанного. Так ещё во времена Пушкина старушки бранили повес
– Такие, кстати, сами всегда очень на нечистую силу похожи, – разъяснял он нашим техничкам, когда они делали ему замечание, что он так «грязно бранится» в присутствии детей. – Надо Бога бояться, а не чёрта, а Бога-то как раз нынче никто не боится, вот в чём весь ужас. Это всё равно, когда ребёнок плюёт на авторитет отца, но боится потерять уважение приятелей из подворотни. Чёрт – это всего-навсего слуга Бога и нужен Ему, как и ангелы, а может, и более нужнее. Чёрт намного безобиднее человека. Чёрт олицетворяет зло и согласен с этим. А человек постоянно творит зло и постоянно же оправдывается: это бес меня попутал. Человек и хитрее, и подлее самого гнусного чёрта. Только и ищет, как бы чего где напакостить и спихнуть с себя всякую ответственность. На того же чёрта. Получается, что дьявол – это как козёл отпущения, чёрт его дери…
– Чего ты чертыхаешься? Грех это, чёрта-то поминать.
– А что поминать? Куда же посылать-то?
– Ну, можно сказать «Иди на …!» или «Иди в …!».
– Ага, щас, не дождётесь! Это ещё заслужить надо, чтобы тебя на … или в … послали. Этого не каждый и достоин, чтобы там оказаться. А вот быть рядом с чёртом – самое подходящее место для некоторых бесов.
