По новой раздражаясь от совсем не нужного анализа действий парня, на которого по сути мне было всё равно, я откинула телефон в сторону и открыла шкаф, чтобы выбрать наряд для великого крестового похода.
Поскольку на улице стояла жара, я надела простой белый сарафан до колен, подняла волосы в хвост и, закрутив их в шишку, заколола шпильками, чтобы не мешались при съёмке. Пришлось брать с собой рюкзак, так как толстовка моего спасителя никак не хотела помещаться ко мне в сумку.
Как и в прошлый раз, до зала я дошла пешком. Сегодня было удивительно солнечно и, нацепив очки, я достала камеру и сделала несколько удачных снимков детей, бегающих друг за другом возле магазина с игрушками. Сфотографировала парочку милых стариков на лавочке и выхватила потрясающе удачный кадр сакуры с насыщенно-розовыми цветками, утопающими в золотистых лучах майского солнца в Джексон-парке.
Потом я зашла в свою любимую кофейню, съела огромный кусок шоколадного торта и запила его чашкой кофе с тонной орехового сиропа. И несмотря на то, что рот и желудок буквально свело от лошадиной дозы сахара, с меня волшебным образом схлынуло всё раздражение. И в семь часов вечера, не желая никого убить, я воодушевлённо открыла двери в тренировочный зал, сразу же напарываясь взглядом на двигающийся мужской силуэт.
В полной тишине Максвелл бесшумно передвигался по рингу и наносил удары чёрными перчатками по невидимому противнику. В приглушённом свете зала татуировки напоминали чёрных ползущих змей. Мышцы перекатывались под кожей жилистого тела, бугрились и не оставляли сомнений в том, что их обладатель не даст им и дня отдыха, пока не поднимет вверх пояс абсолютного чемпиона мира. Я вдруг со всей ясностью осознала, что хочу, чтобы через две недели этот пояс поднял именно он.
Достав из рюкзака камеру, я прошла вглубь зала и, замерев на более удачной позиции, сделала кадр. В тишине щелчок затвора прозвучал довольно громко, и Максвелл резко обернулся на звук.
И только сейчас я поняла, что именно мне в нём показалось странным.
Он подстригся! Исчезли хаотично лезущие в глаза пряди. Взгляд стал более открытым, но далеко недружелюбным. Темнота радужки словно напиталась всеми возможными оттенками черноты и интенсивно пульсировала огненными всполохами, болезненно прокалывающими кожу при полном столкновении наших зрительных нервов.
Знакомая ухмылка исказила черты мужского лица.
– Наслаждаешься видом сзади?
Размечтался.
Я снова сделала кадр и, тут же загрузив его на экран, поняла, что не ошиблась. Снимок получился снизу вверх, демонстрировал пренебрежительно искривлённую линию полных губ, раскрашенный тёмными линиями торс, рельефные руки и твёрдый живот. И только чёрные глаза, полыхающие предвкушением и жаждой, выбивались из вальяжного образа и не оставляли сомнений в том, что он пришёл побеждать.
«Он пришёл побеждать!» – потрясающее название для статьи. Эрик будет в восторге, а фанатки чемпиона сойдут с ума, когда я добьюсь того, чтобы этот снимок поместили на обложку.
– Не отвлекайся, – бодро скомандовала я. – Ты не очень получаешься в кадре. Придётся с тобой повозиться, – без зазрения совести вылила я эту откровенную ложь, чтобы если и не проткнуть, то хоть болезненно уколоть его раздувшееся самомнение.
На это он выдал очередную красноречивую ухмылку и, стукнув перчатками друг о друга, вернулся к тренировке. Натянул между двумя по диагонали расположенными на ринге столбами верёвку. Нырял под неё, а затем появлялся с другой стороны, словно нарабатывал скорость и траекторию уклонения от удара.
На все мои простые вопросы о режиме и питании отвечал спокойно, без ехидства и сарказма. Лишь в глазах, оттенка горького шоколада, продолжал плавать насмешливый огонёк. Он не поднимал тему недельной давности, не кидал никаких провокационных реплик. И в одно мгновение я очень воодушевилась тем, что мысленно проигранного на несколько кругов разговора, возможно, получится избежать.
К тому моменту, как я закончила с пометками, удалила неудачные кадры и отфильтровала самые крутые, отложив их в отдельную папку с пометкой «Уайт лучшее», он перешёл к груше и начал долбить её так, будто перед ним не пыльный кожаной мешок, а сам Фостер, явившийся на тренировку и разрешивший добровольно себя избить.
Несколько минут я, словно пребывая в трансе, следила за его движениями, скользя по подтянутому торсу испытывающим взглядом. Его губы покраснели, вены на шее и руках вздулись, а красные свободные шорты с каждой минутой сползали ниже, открывая вид на тазовые косточки и безупречно проработанные косые мышцы живота. По шее и груди тонкими солёными ручейками струился пот. Он добирался до дорожки тёмных волос и исчезал за резинкой шорт, болтающихся на последнем издыхании на крепких бёдрах.
Я сглотнула. Это снова началось…
В помещении резко стало душно… жарко. И с каждый новым ударом, с каждым мужским выдохом я чувствовала, как этот невидимый жар сгущается… усиливается… плавит стены зала… рушит цитадели рассудка… обволакивает тело и сушит горло.
