— Уха вертка, — произнес Джойс, вслепую наслаждаясь сигаретой. — Запишите мне это на пачке сигарет. Сначала, значит, ешьте уху, а потом становится вертко. Ох. Я никогда не умел досказывать истории. Вам следует остановиться на том, где вы закончили, Туми. Главное, что ребенок родился.
Несмотря на одержимость словесной эквилибристикой Джойс часто был очень прямолинеен, особенно в денежных делах. Но ум его был создан для писания рассказов. Хуже того, он не любил движения, если можно было его избежать, так что в смысле художественных предпочтений они с Льюисом были гораздо ближе друг к другу, чем оба они готовы были признать. У одного романы походили на натюрморты или скульптуры, у другого — на гигантские богато орнаментированные арии.
— Бесплодие, — трезвым возбужденным голосом сказал он.
Бесплодный баронет в плодовитом сожительстве. Прекрасно. Запомни это, Льюис, так-то дружок.
Он не видел, как сверкнула молния, но через секунду услышал гром.
— О Иисусе, — сказал он, — терпеть этого не могу. Поймайте мне такси, мне нужно домоооой. О Иисус, Мария и Иосиф, — запричитал он, услышав новый раскат грома. Пошел дождь. Я пошел ловить такси. Бедный пугливый Джойс.
— О благословенное святое сердце Иисусово, спаси и сохрани нас.
Я, пожалуй, уговорю Гарри Кросби опубликовать “Возвращение в Эдем”. Он все говорит, что хочет основать журнал “Блэк Сан Пресс”. Бесплодный гром не утихал.
— О Господи, прости нам тяжкие грехи наши.
Дождь превратился в ливень. Нелегко было найти такси.
Я зашел в ванную и обнаружил там, разумеется, свою сестру Ортенс, принимавшую ванну. Туалет был совмещенный и мне в тот момент позарез необходим. Она выглядела здоровой и румяной, хотя и несколько утомленной, и пронзила меня гневным взглядом своих ясных карих глаз, схватив полотенце, чтобы прикрыть грудь.
— Это смешно, — заметил я. — Ты ведь моя сестра, если не ошибаюсь.
— Стучаться надо.
— Могла бы и запереть дверь. Во всяком случае, твоя стыдливость выглядит нелепо. D'ailleurs, je veux pisser[267].
— Я уже вылезаю. Вода остыла. Давай, иди.
Ванна была старинная, на львиных лапах. Краны на французский манер были шумные, но при этом слабые. Я посмотрел на свое отражение в зеркале над умывальником, тридцатитрехлетний писатель с такими же как у Ортенс глазами, глазами нашей матери, хотя у меня они более близко поставлены и более внимательны, лоб слегка наморщен от напряжения, вызванного переполненным мочевым пузырем, соломенные волосы напомажены бриолином, гвардейские усы. — Выйди, — сказал я.
— Можно я просто отвернусь?
Я стал шумно мочиться, громко спросив:
— Я желаю знать, что случилось прошлой ночью. И сегодня утром. Я хочу знать, кто подбросил тебя к моему порогу в столь неприличном виде.
— Пожалуйста, побыстрее. Вода совсем холодная.
— Так вылезай, идиотка. Завернись в полотенце. Я не желаю видеть тебя голой. Я не замышляю инцест.
Чуть погодя она сидела с босыми розовыми ногами одетая в мою черную пижаму от Шарве и пила теплое молоко. Это было в гостиной, на диване семнадцатого века, сделанном в Провансе, garniture en tapisserie au point polychrome de l'epoque[268]. Я сидел напротив нее в вертящемся кресле из того же гарнитура. Квартиру я снял без мебели и сам обставил ее, купив комод на гнутых ножках эпохи Регентства, богато украшенный позолоченной бронзой, северо-итальянский ореховый сервант с резными изображениями ангельских голов и ваз с розами; и другие вещи. Картины современной живописи висели в столовой. Тут, в гостиной висели картины барбизонской школы — Добиньи[269], Тройон[270] и Вейрасса[271], не слишком удачно подходившие к интерьеру, но будут еще и время, и деньги.
— Тебя не волнует, — спросил я, — возможность того, что вспыльчивый Доменико узнает о твоем участии в Бале Четырех Искусств?
— Оставь свой дурацкий педантичный тон. Прибереги его для своих читателей. Он узнает только в том случае, если ты ему скажешь. К тому же, я ничего такого не сделала.
— Сегодня утром ты прибыла сюда голой будучи в таком состоянии, что тебе было все равно, видел ли тебя кто-нибудь голой или нет. Это делает твою нынешнюю стыдливость ханжеской.
— Я была пьяная. С кем угодно может случиться. Я была трезвой, когда проснулась, а потом они стали мешать “кровь висельника”. И я снова опьянела. А оба Кросби запричитали: о, какая милая девочка, откуда ты взялась; то есть, они не помнили. Никто меня там не знал. Потом я сказала, что мне нужно такси, они спросили — куда? я им сказала — сюда. Туми, сказали они, Туми, да, что-то знакомое, а-а, ну да, это который педераст и поставщик блевотины для продавщиц.
— Ты сама это выдумала.
— О нет. Это я очень хорошо помню. А чего я не помню, того и не было, вот что я тебе скажу. Так что, молчи об этом, а завтра я пойду к Доменико готовить ему angelotti или capelli d'angeli или как они там называются. Никогда не думала, черт возьми, что на свете так много разных сортов макарон.
