— Меня иногда беспокоит твое положение, — ответил Карло, качая головой над партитурой Доменико. — Ты в самом деле имел в виду диминуэндо в этом месте? — спросил он композитора, который в ответ лишь пожал плечами и кивнул. О Господи, он слишком много знал обо всем, кроме здравого смысла, отличавшегося от аристотелевой логики, и гомосексуальности. Я уже тогда подумал, что этого безобразного жадного ублюдка следует причислить к лику святых. — Я часто задумываюсь над твоим положением, — повторил он, все еще вопросительно поглядывая на партитуру. — А ты, Доменико?
Доменико виновато-преданным тоном ответил:
— Ему безразличны женщины, женитьба, дети. Бог приговорил его к одиночеству. И тебя, Карло. Некоторым образом. Вы с Кеннетом схожи в этом смысле.
Мне так не казалось. Я смолчал. Будучи сам художником, я не счел себя вправе насмехаться, даже внутренне, над видением другого художника.
— Иногда мне кажется, — сказал Карло, обмахивая меня партитурой словно веером, что было приятно в наполненной жужжанием мух духоте квартиры, — что ты вернешься к нам тогда, когда будешь готов принять жизнь. Даже в грехе будешь готов принять ее. Ты понял о чем я?
— Мне нужно переговорить с Ортенс, — извинился я и вышел. Она была в затененной спальне, где пел и мирно жужжал маленький электрический вентилятор. Голенькие близнецы сучили ножками и кулачками, пока она их перепеленывала.
— Я тебе принес запасные ключи, — сказал я. — На всякий случай. У тебя, вообще, все в порядке?
Она поглядела на меня холодно, но без враждебности, зажав в зубах английскую булавку. Вынув ее изо рта, она ответила:
— Все в порядке. Не считая того, что мне пора найти себе занятие. Я думала пойти учиться скульптуре.
Я сочувственно кивнул.
— Ну да, замужняя дама с детьми. Я понимаю. Кто же будет тебя учить?
— Сидони Розенталь.
— А-а.
Я был знаком с нею, высокая худая блондинка лет под сорок, заядлая курильщица с нервными, но искусными руками, студия ее рядом с рю де Бабилон. Она недавно стала работать с металлом: высокие худые мужчины выкованные из стали.
— Будь осторожна, — сказал я, — я имею в виду, не покалечь себя.
И затем, к собственному удивлению, добавил. — Ты — единственная, кого я люблю, Ортенс. Пожалуйста, помни об этом. Ты, знаешь, что я это серьезно.
И я поцеловал ее в щеку, вдыхая легкий сладковатый запах ее духов, пока она, нагнувшись, застегивала булавкой пеленки. Затем она разогнулась, положила руки мне на предплечья, высокая очаровательная молодая женщина, моя сестра, и слегка поцеловала меня в губы. Я почувствовал благословенное дуновение прохлады и вдруг, отчего то, мне вспомнился эпизод из кинофильма, где Моисей спускается с горы со скрижалями закона.
— Я вернусь к новому году, — сказал я. — Если он когда-нибудь попытается тебя ударить, закройся младенцем.
Итак, скоро уезжать. В компании плантаторов и правительственных чиновников с женами, возвращающихся из отпуска и с сожалением покидающих летнюю Европу; в тех краях, куда они направляются, солнце вовсе не подарок, завернутый в два слоя прохлады, а назойливая каждодневная обязанность. Дети, властно кричащие “Ayah!” или “Amah!”[299] Кеннет М. Туми за капитанским столиком.
На первое в обед в столовой первого класса всегда подавали карри. Пассажир в трех или четырех местах от меня все время заказывал карри и ничего более, кроме кувшина молока и немного сахара. Он ел карри с хлебом, затем наливал молоко в блюдо риса, добавлял сахар и ел это ложкой в качестве десерта.
Это — сэр Альберт Кенуорти, — сообщил мне стюард. — Не стоит даже говорить, насколько он богат. Всегда ест только это.
