Но можно ли из этого сделать рассказ? Наверное, нельзя. С самой погрузки в Саутгемптоне я вел записи. Я даже писал рассказы и тут же печатал их на своей портативной пишущей машинке “Корона” в каюте, имевшей форму буквы Г. Первый рассказ был вольной фантазией о чете в соседней каюте и по прибытии в Гибралтар был готов к отправке. Чета состояла из толстяка мужа, любителя пива и чайного плантатора из окрестностей Джаффны[300], и высокой стройной блондинки жены, немного похожей на Сидони Розенталь, только сильно высохшей и побледневшей в тропиках. Его храп будил весь коридор. У себя на плантации они, скорее всего, спали в отдельных спальнях или даже в отдельных бунгало. А тут она спать не могла, да и не она одна. Я лежал, прислушиваясь и анализируя его храп, отмечая его периодичность, отделяя хрюкающие звуки от взвизгов, замечая дрожание губ, поперхивания, стоны, возникавшие во время редких спазмов. В моем рассказе я заставил ее выйти в летнем платье на палубу лунной ночью в Бискайском заливе, облокотиться на перила вдоль борта и задуматься о своем браке; Филипп — такой хороший человек, если бы только не его храп, и ведь все перепробовали: и катушки с ватой к спине привязывали, и рот заклеивали пластырем, чтобы заставить его дышать носом, но ничего не помогает. Затем она встречает мужчину из соседней каюты, которому храп бедняги Филиппа тоже не дает уснуть, и на узкой койке в его каюте они совершают прелюбодеяние, это ее самая первая измена Филиппу, но ведь он сам в этом виноват, а Филипп все храпит себе всю дорогу. По возвращении в Джаффну она настаивает на том, чтобы снова спать вместе с Филиппом. Она чувствует себя виноватой и готова страдать за свою вину, но на сей раз, не в силах уснуть и гуляя лунной цейлонской ночью в одной ночной сорочке, совершает прелюбодеяние с темнокожим тамилом, который служит у них на плантации бухгалтером. Охваченная раскаянием, измученная бессоницей, она говорит Филиппу, понимая всю безысходность своего положения, что ей необходимо вернуться домой, что она не может больше вынести этого климата. Больше они друг друга не увидят. Он берет к себе в постель тамилку, сестру бухгалтера, которую подвигнул на это ее брат; она храпит еще похлеще его самого, и живут они очень счастливо. Вам, наверное, знаком этот рассказ: “Ночной дозор” (“Генрих IV”, часть II, IV, том 28. Филипп и Элен Биггин. Взгляните на досуге.)
Распутства на борту корабля хватало, хотя меня это не касалось. Внизу, в трюме, как я понял, закатывали буйные ночные пирушки, во время которых кочегары переодевались в вечерние костюмы. Дирижер судового оркестра и главный бармен в салоне первого класса были завзятыми мужеложцами, что было заметно невооруженным глазом. Все неразумные запреты суши на море отменялись. Является ли флот, военный или гражданский, культурным продуктом сексуальной инверсии, размышлял я, сидя за стаканом розового джина и делая заметки. Треск моей пишущей машинки был слышен другим пассажирам в часы сиесты. Некоторые из них знали, кто я такой. Напишете о нас в своей новой книге, мистер Туми? Знали бы они, что я про них пишу, не спрашивали бы. Миссис Килгрю, чей муж все время проводил за игрой в бридж, вдруг обнаружила в себе страсть к мужчине с покрытым бородавками лицом. Отчего бы вдруг такое? В рассказе вам придется найти причину этого, но жизнь вполне обходится и без фрейдовской мотивации. Извинившись за патологическое авторское любопытство, я стал расспрашивать сэра Альберта Кенуорти про рисовые дела. Он добродушно объяснил мне, куря огромную сигару, что всегда любил рис именно в таком виде: отварным с солью, а сахар добавлять потом. А рисовый пудинг ему никогда не нравился. Очень удобно, второе и десерт сразу, и не надо ждать, пока принесут. Намного меньше времени уходит на обед. Но почему он не хотел тратить много времени на обед, я не решился спросить.
У меня был с собой англо-малайский словарь Р. О. Уинстедта, второе издание, выпущенное в Сингапуре в 1920 году, и я старался выучивать по пять слов в день. Открываешь на любой странице. Демон. Черный дух земли, awang hitam, jin hitam, hantu hitam. Мусульманские демоны. Shaitan, iblis, afrit, ifrit, jin kafir. Так язык никогда не выучишь, сказал мне рабочий с оловянного рудника в Ипохе[301].
Нельзя же прийти в бар и заказать hantu hitam. Хотя, наверное, можно будет. Хорошее название для черного бархатного.
В Гибралтаре мы приняли на борт гибралтарского епископа. Когда на закате мы с гудками и стонами медленно отчаливали от дальнего мола, оставляя по правому борту огромную скалу под великолепными небесами, раскрашенными в розовато-лиловый и желтый цвета, а верхний край солнечного диска горел над фермой Уиллиса, он сидел в баре, еще не успев поужинать. Выглядел он очень элегантно в своем епископском вечернем наряде, гетрах и туфлях с начищенными до блеска серебряными пряжками.
— А, Туми, — приветствовал он меня. — В последний раз мы виделись в Монте, кажется, с Карло, за игрой в кости, да?
