— Ну, до этого еще далековато. — Сегодня было 4 августа, десятая годовщина начала великой войны. Работа задержала мое отплытие, но теперь уж недолго осталось. В Лондон, оттуда в Саутгемптон, где предстояло сесть на пассажирский пароход “Катай” водоизмещением 20,000 тонн, каюта первого класса; остановки в Гибралтаре, Порт-Саиде, Адене, Бомбее, Коломбо, Сингапуре. И еще в Гонконге для всех оставшихся пассажиров.
— Кто такой отец Чанг? — спросил я.
— Его зовут Ансельм. А раньше его звали Чанг Ли Бо. Я познакомился с ним в Риме. Очень хорошо играет в бридж. Ведет колонку бриджа в газете, кажется, она называется “Стрейтс Таймс”. Под псевдонимом Филипп ле Бель. Великий инквизитор Франции.
Он поглядел на меня так, будто меня, равнодушного к бриджу, следовало подвергнуть святой пытке.
— Ну, — произнес он, — мы еще увидимся. С тропическим рождеством, — добавил он по-английски.
— И вас также с тропическим рождеством. — Эта проклятая игривость. В холодной Европе было очень жарко. Нам обоим предстояло независимо друг от друга отправиться туда, где стоит настоящая жара, и я думал о том, как же толстяк Карло ее перенесет. Наверное, хорошо, потеть будет ведрами.
— Опять ты со своими дурацкими шуточками, — произнесла Ортенс, отрываясь от своего Жида. Но она подобрела ко мне, иначе я бы не сидел у них, качая на колене малышку племянницу, следившую с нарастающим интересом за полетом мухи.
— Я не хочу ехать в Горгонзолу, — обратилась она к Доменико. — В такую жару путешествовать с близнецами ужасно.
— Ах, но вам придется, — вмешался Карло. — Мать еще не видела их. Это ее утешит. Жизнь продолжается, даже в удвоенной мере, можно сказать. Жизнь противостоит смерти и говорит ей: “Ишь чего захотела!”
Он изобразил эту фразу жестом, опасно жонглируя малышом Джанни на своем колене. Затем быстро подхватил его, отчего малыш заплакал. Его сестра заплакала тоже из солидарности. Они оба запачкали пеленки. Ортенс подошла, чтобы взять их у нас.
— Больше, — потребовал Карло, сдавая своего близнеца и подымаясь. — У тебя их должно стать намного больше.
Я тоже сдал своего младенца и поднялся. Я заметил, что Карло сидел на номере “Фигаро”.
— О нет, — ответила Ортенс, прижав к груди двух орущих близнецов. — Больше не будет. Я свой долг исполнила.
Она унесла детей. Их нянька Софи уехала куда-то, получив недельный отпуск.
— Полный колчан, — приказал по-английски Карло своему брату, что-то писавшему огрызком карандаша. — Колчан должен быть полон.
Нравилась ему эта фраза. Лук, колчан, дрожание натянутой тетивы. Я просматривал газету, которую под тяжестью Карло превратилась в подобие плоской чаши.
— Господи, Джозеф Конрад умер, — произнес я. Никого из семейства Кампанати это не тронуло. Мне вдруг представился сложный образ души белого человека, сурово агонирующей во влажной жаре среди буйных зарослей.
— Карло, а как насчет Индии? Ты там тоже собираешься проповедовать доблесть умножения? По ребенку в год почти без пищи. Тамильские девочки начинают рожать в возрасте девяти лет и продолжают до тех пор, пока не умрут от изнурения. В тридцать лет они выглядят старухами, размножаются как мухи или умирают от родового сепсиса.
Я читал что-то такое, не у Конрада. Мир полный орущих детей с грязными задницами. Я от этого мира был далек, не плодил себе подобных, являясь провозвестником нового рационалистического века, в котором плодовитость не считалась достоинством.
— Души для царства Божьего, — сказал Карло. — Бог позаботится о том, чтобы запасов пищи хватило всем душам в мире. Сегодня мы отмечаем годовщину начала войны, сократившей население Европы на несколько миллионов. Добро из зла. Из голода, землетрясений. У каждого есть право родиться. Ни у кого нет права жить.
— Это ужасно, — сказал я, созданный таким, чтобы избрать бесплодие, втянутый в систему сдержек и противовесов Карло наряду с войнами и землетрясениями.
— Ты считаешь это ужасным? Люди многие вещи называют ужасными. По большей части они диктуются законами природы, то есть Бога, или законами церкви, то есть, опять же, Бога. Ты говоришь, по ребенку в год. Бог все предвидит и не дает человеку размножаться подобно кошкам, муравьям и кроликам. Ортенс и Доменико вынуждены были ждать пять лет. Он счел такой срок необходимым. А теперь им, возможно, не придется ждать так долго. Истечение семени может быть благословенно, а может не быть, но человек обязан считать, что оно всегда благословенно. А если оно не истекает, если оно сдержано святым безбрачием, будь то в семье или вне ее, его благословенность или неблагословенность уже не имеет значения. Ты понял?
— Зачем ты мне все это говоришь? Я думаю, что в моем положении это не имеет значения, так сказать.
