На восток отправлялся не я один. Карло, монсиньор Кампанати, странствующий миссионер по распространению веры в языческих землях, тоже туда собирался. Но его путешествие на восток должно было быть куда более всеохватывающим, чем мое. Я ограничился Малайским архипелагом и, возможно, некоторыми островами Полинезии. Индия — это уже слишком, к тому же, Киплинг уже успел написать о ней все, что необходимо, но нет, был еще или будет Морган Форстер[292]. Я собирался на этой поездке заработать денег в то время как Карло, помимо всего прочего, должен был объяснить заброшенным на край света священникам и монахиням, почему у Ватикана нет денег для дальнейшего распространения веры. На школы, больницы и тому подобное. На копеечные катехизисы. Качая на жирном колене своего и моего племянника, он в крайнем раздражении рассказывал мне о состоянии ватиканских финансов; я тем временем качал на своем тощем колене нашу общую племянницу. Это происходило на квартире Доменико и Ортенс. Ортенс читала книжку Андре Жида[293] или подобную ей чушь, а Доменико сидел за роялем с нотной бумагой на пюпитре и карандашом, зажатым в зубах, как кинжал, и наигрывал одни и те же три аккорда из адажио. Это было похоже на крепкую синюю мятную настойку.
— Бенедикт был вполне никудышен, — говорил Карло по-французски (почему по-французски? наверное, потому, что мы находились в Париже) — но Пий, вообще, идиот, какого свет не видывал, во всем, что касается денег. Сейчас я вам расскажу.
Он уставил палец в покрытую пухом младенческую головку и стал водить им от уха к уху и от затылка ко лбу; младенец удивленно вытаращил глаза, как пьяница на собственные пальцы.
— На следующий день после вступления на престол он выдал — суммы буду называть в американских долларах — 26,000 немецким кардиналам, поскольку они пострадали от обесценивания марки. Затем он дал 62,500 этому французскому санаторию. Потом 156,250 русским. Потом 9,375 римским нищим, которые, наверное, на эти деньги напились. Затем 50,000 жертвам пожара в Смирне…
— Как ты умудряешься помнить все эти цифры? Да еще с такой точностью.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.
— Потому что он эти суммы просто отдал. Каждый чентезимо на счету. Затем он подарил еще 81,250 немцам, 21,875 жителям Вены, 20,000 — жертвам землетрясения в Японии. Нужно что-то делать. Необходимо привести этого безумца в чувство.
— Пия?
— Нет, нет, нет, нет. — Он был крайне раздражен сегодня: очень много дел, нужно еще ехать в Рим перед отправлением на восток, да и семейные дела не радовали. Он так поддал маленького Джона или Джанни коленом, что тот насупился, вспомнив что-то похожее, пережитое в утробе. — Это отродье безбожника-кузнеца. Бенито в честь Бенито Хуареса[294], Амилькаре в честь Амилькаре Чиприани[295], Андреа в честь Андреа Коста[296]. Революционер, анархист и социалист. Три беса сидят в нем.
Теперь, задним умом я вижу, как в черных глазах Карло уже складывалось дело будущих Латеранских соглашений.
— Безбожную скотину нужно заставить работать как вола, он вол и есть. Добро из зла.
Он повернулся к Доменико, который сжал карандаш в крепких зубах так, что тот переломился, пока он, склонив ухо подобно автомеханику, выслушивающему двигатель, все наигрывал волосатыми пальцами звонкую бессмыслицу.
— Прекрати это сейчас же! — закричал по-французски Карло.
Доменико перестал играть, но мотив торчал в памяти подобно зубной боли.
— Ты письмо от матери получил?
— Нет, никакого письма. Ты же знаешь, что она только тебе пишет.
— Ну, в общем, она пишет, что недолго уже осталось.
— Povero babbo[297].
— Ты говоришь — бедный, но ведь он по сути уже мертвец в последние десять лет, если не более. Когда он в самом деле умрет, его душа отправится в чистилище и затем пребудет с Богом. А сейчас его душа беззвучно воет в жажде вырваться из опустевших лабиринтов его мозга.
Это было хорошо сказано, наверное, Карло заготовил это для бестактного панегирика.
— Тебе бы следовало поехать туда, чтобы присутствовать при его конце и организовать похороны.
— Я — самый младший. Раффаэле полагалось бы делать это. И я не священник. Тебе полагается там быть.
— Пока Раффаэле приедет, все уже будет кончено. Он не может бросить работу и сидеть, кусая ногти, в ожидании конца. А мне сегодня же необходимо ехать в Рим, а через неделю — в Тунис. — Он сурово посмотрел на меня и спросил, — Куала-Лумпур?
— Это далеко от Туниса. В Малайской федерации.
— Знаю, знаю. Ты будешь в Куала-Лумпуре?
— Думаю, что да. Когда именно, сейчас сказать не могу, не имею понятия. Я никакого расписания не составлял. Мне следует бродить, наблюдать, размышлять, писать по велению вольного духа.
— Духа, — повторил Карло, не придавая этому слову богословского смысла, и снова подбросил коленом малыша Джонни. — Я буду служить рождественскую полночную мессу в церкви святого Франциска Ксавьера[298] в Куала-Лумпуре. Обещал отцу Чангу.
