Потасовку затеяли матросы. Мужчина в шотландской юбке пытался их унять. Он не был похож на шотландца. Акцент у него был левантийский: прекратите, ребята, вы — мои гости, не забывайте этого. Тогда скажи этому уроду, чтобы перестал смеяться над моим красным носом, никто не смеет касаться моего носа без позволения. Пол или Поли вышел из-за стойки, чтобы уберечь пианино, которое двое матросов собирались опрокинуть набок. С хрустом раздавили стакан в мелкие осколки. Большинство членов клуба горящими глазами следили за потасовкой, своим излюбленным зрелищем. — Скоро сюда явится полиция, — счастливым тоном объявил Вэл. — Она всегда начеку. Они однажды арестовали бедного старого Поли за содержание притона, правда не здесь, а где-то возле Эдгвер-роуд, совершенно непричастного, как и сейчас. Ему все время приходится переезжать.
— Пора и мне двигаться, — сказал я, подымаясь и не допив своего эля. Вэл посадил меня обратно, ухватив за пояс пальто. В самом деле, пройти к выходу было невозможно. Поли обеими руками держал за шиворот двух матросов, пытавшихся перевернуть пианино, и пинками под зад подталкивал их к дверям, на ходу говоря левантийцу в шотландской юбке, что тот может считать свое членство в клубе аннулированным. Взаимная перебранка непечатными словами. Третий матрос обильно блеванул прямо на клавиатуру пианино, пианист и тот, кто снабжал его сигаретами, принялись его за это лупить. Грязная свинья.
— Конечно, когда потасовка, ты всегда делаешь ноги, — заметил Вэл. — “Баллада Редингской тюрьмы” не для тебя, старина. Уважаемый автор в вечернем наряде застигнут полицией нравов. Туми застигнут в компании пьяных матросов. Непозволительно, мой милый, не правда ли?
— Специально для меня это устроил? — ответил я. — Ну иди, ищи себе большую шишку, у тебя ведь нет времени на начинающих авторов, мелкая блудливая сучка. Да что мне за дело до тебя.
— Конечно. Ты ведь всегда стремился от всего урвать лучший кусок. К петиции ты не счел нужным присоединиться, о нет. Пятьсот подписей, но твоей там нет. Убежал как крыса, но не хочешь замарать драгоценное чистое имя Туми по ту сторону пролива, о нет.
— О чем ты? Мне ничего неизвестно о…
— О, перестань. Полицейский в штатском выдает себя за квартиросъемщика, и бедный наивный Кевин приводит его домой и, всего лишь, предлагает ему выпить, и тут врывается другой придурок. Ну ты же знаешь, это же всем известно. Об этом же злорадствует вся бульдожья пресса, ратующая за чистоту нравов. И ханжеская “Таймс” тоже. Ты же получил письмо, не пытайся это отрицать.
— Я получаю множество писем, — ответил я. — И далеко не все из них читаю.
— Как же все это может измениться? Ты удрал, обделавшись от страха, нам все про это известно. Все равно, она теперь в Австралии.
— Это было давно. Во время войны. Кроме того, нам всем приходится блюсти свои собственные интересы. Ты сам не преминул сделать это, бросив меня с разбитым сердцем.
Вэл насмешливо взвыл. Затем тоном классной наставницы изрек:
— Нам следует заботиться друг о друге. В том случае, разумеется, когда мы не являемся преуспевающими романистами в изгнании, живущими в тех местах, где законы не столь драконовские. Нужны настоящие мученики, не такие, как выставленный на посмешище бедный ничтожный Кевин Рэттигэн, заика, мучимый кашлем. Мученик есть свидетель.
— Я там работаю, — заметил я, с отвращением чувствуя извиняющиеся нотки в голосе, с которыми я никак не мог совладать. — Я написал одну вещь. Ничего подобного в английской прозе еще не было…
— Разумеется, опубликовано в Париже. В какой-нибудь “Международной заднице” или тому подобном журнальчике для избранных. Разумеется, под псевдонимом.
— Это нечестно.
— О, от тебя воняет. Ладно, иди. И расскажи полицейским на улице о грязном притоне. Мальчики пляшут друг с другом, констебль. Я зашел туда по ошибке, господин полицейский. Ошибся адресом. Только что с королевского приема, сержант. Известный драматург. Загляните туда, это ваш долг перед чистой публикой. Ваша святая обязанность. О, пошел, пошел вон.
