Прибежали матросы с канатами, закаленные бесстрашные ребята, прокопченные и просоленные как селедки, с крепкими мозолистыми ногами, прочно держащимися на палубе, будь то голые доски или пушистые ковры салона первого класса, умудрявшиеся в этой суматохе не ступать ими на битое стекло бокалов даже без подсказки хозяев; привязали канаты к опорам. Перепуганным пассажиром было предложено встать и, держась за канаты подобно командам, играющим в перетягивание каната, временно разойтись по своим каютам. Корабельный врач был занят где-то в другом месте, но пришли двое санитаров с носилками за гибралтарским епископом. “Уноси его, Джек, — сказал дирижер, не выпуская изо рта сигареты, — у бедняги сотрясение мозга”.
На следующее утро, когда Индийский океан был тих как лазурный агнец, я пошел в корабельный лазарет навестить епископа; он пришел в себя после долгого забытья, но все классические признаки сотрясения были налицо: раздражительность, провалы в памяти, кратковременное внезапное забытье.
— Кто вы такой, черт побери? — спросил он.
— Это неважно. Как вы, как же вы сойдете на берег, вы владеете конечностями?
— Я не могу вспомнить Афанасьевский символ веры[305], — расплакался oн.
— Он начинается Quicunque vult[306], кажется так?
— Это по-латыни, а по-английски не могу его вспомнить, черт меня подери, каким же дураком я буду выглядеть в глазах индийцев.
— Ах, ну вы же его не забыли напрочь. Завтра прибудем в Бомбей. И вспомните вы тогда Афанасьевский символ веры, вот увидите, через пару дней вы снова будете свеженьким, как дождик.
— Причем тут дождик? Сейчас что, сезон дождей? Уже идут? Падают на правых и виноватых? Почему Бог сразил меня?
— Это был не Бог, а мать-природа.
— Бог является в буре. Об этом есть гимн, написанный Айзеком, как же его фамилия… Лучше послушайте мою исповедь.
— Нет, нет, вы же знаете, что я не могу. К тому же, в вашей церкви нет конкуссии, то есть, я хотел сказать, конфессии…
Его забинтованная голова свалилась набок и он захрапел. Бедняга. Бедная его церковь. Карты и танго. Когда мы прибыли в Бомбей, окутанный густым серым туманом, его пришла встречать большая группа темнокожих священников, девушек в сари, мальчиков, поющих гимн на слова и мотив непонятного происхождения, и белый старик в блестящем шерстяном костюме, вероятно, отставной епископ. Были там и венки из красного жасмина, быстро вянущие на влажной жаре. Бывший епископ Гибралтара слегка шатался, но чувствовал себя значительно лучше. Носильщики-индийцы снесли на берег его багаж, в котором имелось, как я успел заметить в спешке, распятие в натуральную величину; вероятно, он использовал его в качестве вешалки для шляп; он очень беспокоился за сохранность багажа и размахивал тростью. Фотокорреспондент-дравид оживил туманный сумрак вспышками магния, а репортер-европеец в колониальном шлеме из бомбейской газеты “Индиан экспресс” стал задавать вопросы. Но епископ похожий на паломника-мусульманина из-за повязки на голове профессиональным баритоном обратился ко всем сразу.
— Поражен десницей Господа, — сказал он, — но иду на поправку, и хотя и не могу вспомнить Афанасьевский символ веры, рад быть с вами.
Смех и аплодисменты.
— Славный старик епископ, — заметил один из малайских плантаторов.
— Мы все вместе пойдем в поход против злостного материализма. — Смех и аплодисменты. — Все, кто верит в Бога, quicunque vult, едины. Это самое главное. Пусть все исповедания забудут о своих разногласиях и объединятся перед лицом угрозы со стороны общего врага.
Это было в начале сентября 1924 года, и сдается мне, что это было первым публичным выступлением в защиту экуменического движения. Неисповедимы пути Господни. Он ходит по водам и правит бурей. Это должно войти в историю. Отставной епископ свел своего преемника на берег как можно скорее. Смех и аплодисменты. На борт взошли двое буддийских монахов в желтых балахонах, так что корабль не остался без духовных лиц, но они плыли лишь до Коломбо в третьем классе. Мы тосковали по гибралтарскому епископу, оставшемуся в Бомбее.
Коломбо мне запомнился лишь одним. Местная филармония давала концерт в отеле “Маунт Лавиния” и местный баритон исполнил несколько арий, в том числе арию на стихи Гэя и музыку Генделя “Румяней вишни”. Вместо “Or kidlings bright and merry”[307] он пел “Or kiplings”. Кажется, никто этого не заметил. Наверное, в партитуре была перевернута буква “d”. А он, не задумываясь, решил, что есть вещи под названием “kiplings”. Меня это преследовало всю жизнь. Коломбо с кошмарной стаей грачей, гнездившихся в кроне огромной акации над крышей отеля, и ария Генделя с киплингами.
