Я рассказал ему. Он оглядывал меня с головы до ног, пока я говорил, пытаясь понять, кто я, черт побери, такой и чего мне надо в этой Богом забытой восточной дыре.
— Так что, — закончил я, — придется нам с ним разобраться.
— Вы с ума сошли? Он никогда не признается, они такие. Он посмеется над вами, а потом пожалуется на то, что вы его преследуете. Я вам скажу, что будет. Наш юный друг завтра или послезавтра проснется страшно проголодавшимся, потребует яичницы с беконом и добрый ломоть холодной папайи. Наказан достаточно, видите ли. Долгий сон вреда ему не причинит, скажем так. Продолжайте капать глюкозу, следите за обезвоживанием. Еще какие-нибудь пациенты для меня есть?
Филипп не проснулся ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни даже через две недели. Медсестры-китаянки украсили к рождеству больничный вестибюль ярко-зелеными ветками с ужасно колючими листьями и кроваво-красными ягодами, пародией на остролист, зажгли восковые свечи, которые по китайски назывались лилин-лилин. Свечи задувало порывами муссона при каждом открытии дверей, но медсестры с восточной терпеливостью зажигали их снова и снова. На двери палаты, где лежал истощенный оскалившийся Филипп, некоторые больные нацарапали и прикнопили странные иероглифы и рисунки. Секретарь клуба позвонил мне и извинился за досадное недоразумение, все были пьяны, в этом все и дело, добро пожаловать в любое время, все проголосовали за то, чтобы мистер Туми нарядился Санта-Клаусом детям на забаву, поздравляем с праздником доброй воли и изобилия. Члены клуба, добавил он, глубоко скорбят о докторе Шоукроссе. Надеются, что его преемник будет столь же добр. Они его считали уже покойником, которого следует помянуть за рождественской выпивкой. За два дня до рождества прибыл монсиньор Карло Кампанати.
Он вошел в дом, держа в руке маленький саквояж, одет он был в грязно-белое тропическое одеяние с черной повязкой на рукаве. О Боже мой, это не было дьявольским предвидением, он просто пришел оттуда и надел повязку, достав ее из саквояжа, пока ехал сюда на рикше. Он заметил, как я пялюсь на нее.
— Мой отец, — ответил он. — Отмучился наконец. Теперь время утешиться. Он освободился из смешной ловушки, называемой человеческим мозгом, и теперь его душа начала паломничество к Всевышнему.
Вошедший Юсуф удивленно вытаращился, увидев толстяка в белой сутане.
— Ni hao ma?[325] — приветствовал его Карло.
— О нет, он малаец. Selamat pagi. Minta stengah.
Юсуф, раскрыв рот, как лунатик пошел за бутылками.
— Как ты? Как ты смог… Я хотел, сказать, слава Богу, что ты здесь…
— Ты в беде, не так ли? Ты выглядишь очень больным.
— Это не я, нет. Но ведь дороги затоплены и поезда не ходят. Я уже потерял всякую надежду.
— Отчаяние и самонадеянность, — сказал Карло, садясь, — два прегрешения против Духа Святого. Трудно избежать их, но в этом и состоит смысл жизни. Пройти между Сциллой и Харибдой. Я приехал из Куала-Лумпура, — гордо заявил он, — и только сейчас ступил на сушу. В Капаре я сел на каботажное судно, следовавшее на север в Теронг, а оттуда меня доставил полицейский катер вниз по реке, ибо вы расположены у эстуария двух рек. Ветер был сильный, волны страшные. Но, кажется, дождь скоро утихнет, — сказал он таким тоном, будто готовил пиршество для своих прихожан. Он принял из рук Юсуфа свою stengah, произнеся terima kaseh с итальянским акцентом. Юсуф уставился на него, не веря собственным ушам: впервые на его памяти белый человек произнес раскатистое “р”.
— Siapa nama? — спросил его Карло. Юсуф ответил.
— Nama yang chantek sa-kali, — сказал Карло, — прекрасное имя. Nama bapa nabi Isa. Имя отца пророка Иисуса, не совсем верно, но сойдет, — пожав плечами с улыбкой сказал Карло. Он казался еще безобразнее и совсем не похудел. На британском востоке он чувствовал себя столь же уверенно, как и у себя дома в Горгонзоле. Он допил свой стакан и сказал:
— Расскажи мне, зачем я тебе здесь понадобился, хотя, конечно, всегда и всюду при любых обстоятельствах рад тебя видеть.
Я рассказал ему.
— Понятно, — ответил он. — Пойдем.
