В конце мая я повез четыре экземпляра черновика комедии в Чикаго. Там в это время была, как я уже писал ранее, выставка Моне, Мане и Ренуара из частной коллекции миссис Поттер Палмер, но это не было главной целью моей поездки. Я, действительно, остановился в “Палмер-хаус”, гостинице с вестибюлем похожим на кафедральный собор, хотя в те времена вино в этом соборе было под запретом. Киперы тоже были там, мы встретились в воскресенье. Они были энергичными людьми, выглядевшими моложе своих лет, поразительно похожими друг на друга; их сексуальность, я почти уверен в этом, тоже была направлена друг на друга. Они были блондинами, как большинство голландцев, любили хорошо выпить, предпочитая виски. Я прочел им мою пьесу, и она им, с некоторыми оговорками, понравилась. Голубые кукольные, как и у братьев, глаза Алис блуждали по увешанным ее собственными изображениями стенам гостиной, на фотографиях она была в разных сильно декольтированных платьях. Трелони, фамилия Трелони им не понравилось. Корнуэлльская фамилия, верно? Не нужен этот местный колорит. К тому же есть уже пьеса “Трелони из Уэллса”, правда ведь? Тим Кипер стал смотреть последние страницы “Чикаго трибюн”, где печатались некрологи и поминальные молитвы (в те времена разгула гангстеризма некрологи занимали почти все газетные полосы) в поисках более подходящей фамилии. “Алленби, Обри, Берторелли, Беме, Бранкати, Бучер, Кальенте, Кампанати, Кэмпион, Чиано. Как насчет Кэмпион, что-то она мне напоминает, звучит хорошо.”
— Вы сказали Кампанати? — спросил я.
— Кэмпион. Поэт, священник, мученик, что-то в этом роде. — В поисках репертуара их семья довольно много читала.
— Дайте-ка посмотреть. — Просим вас молиться о выздоровлении… в критическом состоянии… в общей больнице Чизхольма… на Мичиган-авеню.
Теперь, когда я уже вспомнил столь многое и, зачастую, довольно точно, хоть память человеческая и ограничена, и мы осуждены на то, чтобы выдумывать значительную часть прошлого, я должен собраться с мыслями и вспомнить насколько возможно точно то, что Его преосвященство на Мальте предписал мне вспомнить.
— Как тебе это удается? — спросил я Карло. — Как ты можешь всюду успевать?
— Но ведь и ты здесь.
Он выглядел обычным американским пастором в целлулоидном воротничке, черной манишке из искусственного шелка и в пасторском костюме сент-луисовского покроя. Мы находились в отдельной палате больницы Чизхольма по разные стороны кровати и с жалостью и гневом смотрели на забинтованного бесчувственного Раффаэле. Лица его и тела почти не было видно. Дыхание едва заметно. Кровь дарованная капитаном Робертсоном и докторами Русом и Тернером накачивалась в его артерии; великая война, как всегда говорил Карло, имела и благотворные последствия. Несмотря на.
— Я здесь уже находился, — ответил Карло, — по крайней мере, в Нью-Йорке.
В голосе его я впервые услышал нотки самоукоризны.
— Может быть, было бы лучше, если бы меня тут не было. Мы с ним говорили по телефону. Я ему сказал то, что, наверное, не следовало говорить.
— Что произошло? — Я видел, что случилось нечто ужасное. Все в бинтах: голова, грудь, живот; одна нога явно короче другой. — Кто это сделал?
— Чикагская полиция говорит, что его нашли подвешенным на крюке за подбородок на складе-холодильнике, где хранят мороженое мясо. После того, как его долго били по голове, затем вновь приводили в чувство. Его ударили в живот ледорубом. Потом отрубили топором левую ногу выше щиколотки. Это куда кровавее, чем то, что случилось с твоим другом в Малайе, но это те же самые бесы. Как видишь, для своего брата я могу сделать не больше, чем для твоего друга.
— Боже милосердный, — вымолвил я, представив себе этот ужас. Свои же соотечественники итальянцы, пусть и говорящие на своем южном неаполитанском жаргоне. С прекрасными зубами и звериными глазами, с мощной мускулатурой, но безмозглые эмигранты, орудия Большой Головы[358].
— Ты говоришь “Боже милосердный”, но ты ведь так не думаешь. Ты ведь думаешь, что Бог злой, коль скоро позволяет, чтобы над невинными такое совершали.
— Где его нашли?
— На углу улицы, где большой склад-холодильник для мяса. Весь этот город полон мороженого мяса. Ветер и скотобойни. Он делал то, что считал правильным. Ты ведь не помог, а я хотел сделать из него героя. Хотя, все равно бы это случилось.
— Я не… — Разумеется, я не использовал свой талант писателя и какое-никакое влияние, чтобы показать зло во всей его неприглядности с безопасного расстояния. Раффаэле сам был виноват в том, что я не стал ему помогать, его добродетель нашла в моем лице слишком легкую мишень и сильно попахивала ханжеством.
Ты хотел сделать из него…
