— Три спальни, две ванные, гостиная размером с каток. Десятый этаж, дивный вид. Принадлежит Бернарду Ламариа, знаете, наверное, писателю, автору “Друзей и врагов” и прочих вещей. Он выехал в прошлый четверг. Он еще не передал ее в руки брокера. Мебель осталась, очень хорошая, ну за нее еще накиньте, скажем, тысячи три. Жене его захотелось переехать в Грейт Нек в Лонг-Айленде, мать ей там оставила дом, несколько в стиле Бэббита, но хороший. Все нынче устремились в Грейт Нек — Лиллиан Расселл, Джордж М. Коэн, даже сам Фло Зигфелд[357]. Место для больших вечеринок. Большой литературой, правда, не пахнет. Тем не менее. Всего полчаса до Бродвея лонг-айлендским экспрессом. Как бы то ни было, Грейт Нек я даже не стану пытаться вам всучить. Просто подумал, что хорошо бы вам иметь тут свой уголок, когда надумаете снова приехать.
— Я редко здесь бываю. — Мне стало любопытно, сколько Ламариа на самом деле просит за квартиру. Страна, где деньги делаются быстро. — Меня и “Плаза” вполне устраивает.
— Купите, всегда же можно продать, что ж деньгам лежать попусту? Цены на недвижимость растут как на дрожжах. Вам ведь все равно пьесу эту писать надо, верно? А у Берни в квартире чудненький бар, он его своими руками сделал, клен, табуреты обиты натуральной кожей. Я у Штольца на Сорок третьей улице видел гравюры кулачных бойцов, дюжина за бесценок. На стенке бара будут смотреться отлично. Могу вас также свести с одним очень приличным бутлегером, лучшим в городе.
В глазах Джо цвета можжевелового джина уже читалась картинка: заполненный бар и я окосевший, за пишущей машинкой.
По наивности он считал, что писатели не могут сочинять в трезвом виде.
— Ну что ж, взглянуть можно.
— Конечно, можно. Сейчас пойдем пообедаем. У Бакстера подают настоящий английский стейк, пирог с почками, прямо как дома. А на обратном пути посмотрим, ключи у меня есть. Все можно будет законно оформить у Макса Лоримера, за углом. Десять минут — и квартира ваша, хоть завтра въезжайте. Не пожалеете, Кен, верьте мне.
Интересно, сколько баксов Джо на этом заработает? Много никогда не бывает.
Я, действительно, не пожалел об этом. Правда, ушло много времени на то, чтобы избавиться от запахов семьи писателя Ламариа: от пошлых сентиментальных обоев, поддельного антиквариата и ковра похожего на озеро из овсяной каши. В основном, от запаха его жены, в буквальном смысле: после того как были истреблены искусственные цветы, аромат терпинеола, коричного альдегида и хлоростирена еще долго держался. Я притащил туда свою пишущую машинку и писал пьесу, питаясь яичницей с ветчиной, которую я жарил сам, запивая ее настоящим джином “Бут”, куря “Честерфилд” и любуясь видом небоскребов. Пьесу можно найти в моем сборнике “Театр Туми”; называется она “Двойной бедлам”. Это была моя первая экспериментальная пьеса, но весьма прямолинейные шутки были рассчитаны на то, чтобы публика глотала их как устриц. В ней три действующих лица, всего три: Ричард и Мэрион Трелони, муж и жена, и любвеобильный незваный гость Джон Строуд. Четыре сцены, два акта. Сцена первая в стиле елизаветинской драмы, страдания рогоносца; сцена вторая в стиле эпохи Реставрации, где обходительный рогоносец сам пытается наставить рога другому. Длинный антракт. Сцена третья в викторианско-шоувском стиле, в ней персонажи наконец решаются начать сожительство втроем на исключительно рациональных основаниях, что становится возможным в силу того, что благодаря шоувскому рационализму все трое потеряли всякий интерес к сексу. В финальной сцене в Манхэттене в 1925 году они живут втроем, но жена временно уезжает, якобы навестить мать. Трелони и Строуд получают телеграмму, в которой говорится, что она погибла в автокатастрофе. Муж и любовник рыдают друг у друга на груди единые в своей преданности, которая, как они начинают понимать, всегда была слишком обыкновенной и даже неискренней. Они обнаруживают, что на самом деле любят друг друга — ничего гомосексуального, разумеется, просто удивительное совпадение характеров и вкусов, в числе которых и общая привязанность к Мэрион, за долгие годы отошедшая на задний план. Оказывается, что телеграмма была ошибочной: другая машина, другие люди, но та же авария (столкновение). Мэрион живая и здоровая возвращается домой. Но тут она в раскаянии признается, будучи потрясена тем, что была на волоске от смерти, что на самом деле ездила к любовнику, с которым у нее связь вот уж три года. Никогда более, говорит она; она теперь всегда будет верна Ричарду и Джеку. Но они ей говорят: уходи, мы не хотим тебя прощать. Занавес опускается над сценой братства двух мужчин, курящих трубки.
