Мы стояли в мрачном коридоре у дверей общей палаты, к которой примыкала отдельная палата Раффаэле. Двери палаты раскрылись и вышла медсестра, держа в руках накрытый лоток и сдувая упавшую на глаза прядь светлых волос. Крик теперь стал громче. Карло бросился в общую палату, вытянув нос, будто чуял боль. Я нерешительно последовал за ним уже готовый сказать: “Пойдем, Карло, это не наше дело”. Безымянные больные, лежавшие в палате, удивленно вытаращились на вошедшего толстого священника и идущего за ним следом смущенно улыбающегося мирянина в элегантном летнем жемчужно-сером костюме. Одни смотрели с тупой надеждой на развлечение, другие со страхом (возможно, кто-то кончается, а они не заметили), третьи с сожалением и завистью к нашему здоровью и с подозрением, не зная кто мы такие.
В конце палаты стояла цветастая ширма. Крик возобновился с пронзительной силой и шел из-за ширмы. Карло устремился туда. Я тоже нерешительно последовал за ним, там хотя бы можно было скрыться от глаз других больных.
Там лежал мальчик лет шести кавказской расы, как принято было тут говорить. Глаза его были раскрыты, зрачки расширены, но он ничего не видел, даже света, пробивавшегося по бокам неплотно опущенных жалюзей приоткрытого окна.
Голова его со спутанными черными волосами каталась по взмокшей от пота подушке, он бессмысленно хватал себя пальцами за лицо. Увидев его, я вспомнил Куала-Кангсар и ребенка в депрессивной стадии туберкулезного менингита. Ребенок опять издал пронзительный крик, хотя крик этот ничего не значил, ибо боли в этой фазе болезни пациент уже не чувствует. Легкие и гортань еще помнят страшные приступы головной боли, от которой раскалывается череп, и кричат в предчувствии этой боли, хотя боль уже позади. В третьей стадии наступают кома, судороги, слепота и глухота, истощение и смерть либо в пароксизме судорог, либо после него, но верная смерть.
— Poverino[360], — пробормотал Карло, потрогав лоб ребенка. Затем он прикоснулся к вискам ребенка и стал массировать их в такт словам, которые его губы шептали почти беззвучно. Глаза ребенка устало закрылись и руки медленно и бессильно опустились в изнеможении как плети. Карло послюнил палец и коснулся им лба ребенка, затем его грудины и плечей. Крик прекратился. Карло сурово посмотрел на меня, но сказал очень мягко: “Мы должны делать все, что в наших силах там, где только можно. — И затем повторил. — Poverino.”
Я был единственным свидетелем происшедшего. В тот момент все это казалось ничего не значащим. Казалось лишь, что Карло принес временное облегчение больному ребенку своим нежным и сострадательным присутствием; само сострадание, возможно, было лишь отчаянной нервной реакцией на два примера священнического бессилия: не смог изгнать бесов, которым достались две невинные жертвы. Мы должны делать все, что в наших силах там, где только можно. Он дал сон бессонному. Крик боли прекратился.
Мы вышли из-за ширмы, и навстречу нам уже шла с виноватым и сердитым видом палатная медсестра. Палата была на какое-то время оставлена без присмотра, и ей это было известно. Кто-то из больных сказал ей, что в палате находятся двое посторонних, один из них священник, вы уж, сестра, посмотрите, что там происходит. Вслед за сестрой нянечки катили тележки с едой, а две другие сестры сверяли диетические листы: по этой причине палата и оказалась на короткое время без присмотра. Сестре было лет около пятидесяти, она была суровой и крупной дамой скандинавского типа.
— Вы — родственник этого больного? — спросила она меня. Карло не дал мне времени ответить.
— Я, как видите, священник, — сказал он. — Навещал своего брата мистера Кампанати в соседней палате. Услышал крик боли. Пришел помолиться за страждущего. А это другой брат, — добавил он для простоты. — Мы сейчас уйдем.
Лицо ее немного подобрело, но все еще хмурилось, лютеранка, наверное.
— Значит, не родственник, — сказала она, глядя на меня. — Я так и думала. У этого несчастного ребенка нет никого. Ладно, молитва, я думаю, не повредит, но не делайте ничего впредь без моего разрешения, таковы правила.
— Туберкулезный менингит, — сказал я, не зная, что еще сказать. Она поглядела на меня с некоторым сожалением, которое сестры, а иногда и врачи, чувствуют по отношению к людям немного сведущим в медицине. — Вторая стадия, — смело добавил я. — Бедное дитя.
— Один из детей сиротского приюта святого Николая. Святого. Я полагаю, католическая молитва уместна в этом случае.
— Окей, — сказал Карло, но это прозвучало как “аминь”.
Мы вышли на Мичиган-авеню. Полдень пятницы, солнечно, но, как здесь часто бывает, ветрено.
— Может быть, пойдем куда-нибудь рыбы отведать? — спросил я. — У них тут в озере хорошая рыба водится, — ответил он. — Индейцы называли это озеро Гитче Гами. — Он оглядел меня с головы до ног, как портной. — А ты лучше выглядишь. Поправился. Нет, сейчас не могу. У меня уже назначена тут трапеза с другими людьми. Монахини стряпают, довольно скверно. Но вечером мы можем поужинать вместе, а потом пойти смотреть как кончается бедняга Раффаэле.
