— О, Раффаэле не мог решиться передать Федеральному Бюро имевшуюся у него информацию. Я сказал ему, что он никогда не должен бояться. Какой-то чиновник в этом Бюро был коррумпирован, но кто именно, еще предстоит выяснить. Он за взятку, всученную мафией, уничтожил эту информацию и выдал ее источник. Информация касалась гибели матери с ребенком. Казалось бы, даже продажная чикагская полиция, не говоря уж о коррумпированном Бюро, должны были обратить внимание на такого рода информацию. Раффаэле обедал с кем-то в ресторане. Его оттуда выволокли на глазах у всех, никто не пошевелился, продолжали есть как ни в чем не бывало. Я собираюсь идти лично к Большой Голове, или Каплуну со словами угрозы. Пойду или нет, не знаю, его не так легко сыскать, но слова он услышит. Они все страшно суеверны.
— Раффаэле это не поможет, — с горечью ответил я, и Карло заметил, что думаю я не о Раффаэле. — Что говорят врачи?
— Мозг поврежден. Кроме того — cancarena.
— Гангрена? — мне всегда это слово казалось самым отвратительным в английском языке; оно нагло смеялось над жизнью.
— Они говорят, что недолго ему осталось жить. Я молился, вчера соборовал его. Мы можем молиться еще, но лишь о его душе.
Тяжелые плечи Карло дрогнули, как будто он вот-вот зарыдает, но глаза оставались сухими и строгими. Казалось, его тело готово поддаться человеческой слабости, но голова не позволяла. Он не будет плакать в предстоящей скорби по убитому; он станет еще тверже в своей нескончаемой битве с темными силами. Но он, все же, произнес:
— Бедная мать. Менее, чем за полгода. Сперва отец, теперь старший сын. Ты должен навестить ее. Я знаю, что тебе она доверяет. Ты найдешь верные и необходимые ей слова, Доменико слишком эгоистичен и туп, он не сможет. Он всего лишь музыкант.
Карло всегда удивлял меня. Он уверенно принял меня в их семью. Почему, ведь в западных языках даже нет слова для обозначения моего косвенного родства с семейством Кампанати. Я никому из них не был зятем. Карло делал меня сыном своей собственной матери, очень по-христиански.
— Я не могу вернуться в Италию, — сказал он. — У меня очень много дел в Америке. — Ты, конечно, еще не завершил свое кругосветное путешествие? — О, все упирается в деньги. Невозможно распространять веру без денег. Ватикану предстоит много учиться, чтобы понять силу денег.
Я удивленно уставился на него; может быть, он, счастливый в игре, играет на бирже на скудные папские деньги?
— Но есть и другие дела, одно дело. Я тут встречался с разными людьми в Бостоне, в Сент-Луисе. Когда-нибудь ты об этом узнаешь, сейчас не время.
Казалось, его не удивляло мое пребывание в Чикаго. Наверное, он считал это само собой разумеющимся признаком свободы писателя.
— Я возвращаюсь в Европу через неделю, — сказал я. — Я написал пьесу. Приехал сюда, чтобы обсудить поправки в ней. Я думаю, что лучше всего вернуться в Париж и держаться подальше от актеров и продюсеров. Написал единственно возможный вариант, а там пусть берут или отказываются. Quod scripsi scripsi.[359]
— Ты когда-нибудь задумывался над тем, — спросил он, — что люди лучше всего запоминают именно слова Пилата? Ты должен о нем написать пьесу когда-нибудь. Все его слова и действия совершенно театральны. Есть одна секта в восточной церкви, которая верит, что он был обращен Христом в истинную веру и поклоняется ему как святому. Очень интересный персонаж. Не забудь навестить мать, когда вернешься в Европу. Я должен буду ей написать, но даже не знаю как. Ты должен поговорить с нею, все ей рассказать. Бедная мать. Не думаю, что она надолго останется в этом огромном доме. Предстоит большая продажа. И мне придется этим заниматься.
Во время всего этого разговора мы почти не сводили глаз с Раффаэле, неподвижно лежавшего на узкой металлической покрытой облупившейся эмалью кровати; наверное, эмаль облупилась под судорожно сжатыми в муках пальцами прежних пациентов. Вошла медсестра, крупная девушка с цветом лица иллинойской фермерши.
— Вам придется выйти, отец мой. Мне нужно сделать больному кое-какие процедуры.
— Никто из вас ничего уже сделать не сможет, кроме как отстоять свой город и свою страну. Уничтожить это безумие. Бессмысленно менять ему постель и повязки. Но спасибо вам за все, что вы сделали.
— Пожалуйста. — Безумие? Город? Страна? Она озадаченно насупила брови. — Вечером, — сказал он, — мы вернемся вечером.
Мы вышли из маленькой палаты, а сестра сняла с Рафаэлле простыню, которой он был накрыт. Как только мы открыли дверь, Карло услышал какой-то звук.
— Слышишь? — спросил он меня. — Крик боли. Не вини в нем Бога.
