— Что ты можешь знать о добрых женах, — спросил я, — не говоря о Луизе М. Олкотт?[402] Что ты можешь знать о целомудрии, черт возьми? — Слезы навернулись мне на глаза, но я сумел совладать с ними.
— Ты мог бы выступить в защиту этой славной искренней слабой женщины, — принялся отчитывать меня Вэл. — Ты еще и теперь можешь это сделать. Здесь находится Баскомб из “Ивнинг Стэндард”. Скажи ему что-нибудь сейчас же, пока он еще не совсем окосел. Он очень точен. Бедная Рэдклифф. — Очевидно было, что он не был с нею знаком, никто из ее знакомых не называл ее этим именем.
Ну что ж, мы будем драться, будем лоббировать. И мы сможем обойтись без помощи великого, черт побери, Туми.
— Что это все? О чем ты?
— Ортенс, — сказала Дженни Тарльтон, — если я смею называть вас Ортенс, я уверена, что могу, восхитительное имя, я знала, что в вас течет французская кровь лишь только увидела вас, эта форма запястий и да, и щиколоток, Ортенс с радостью присоединится к нам, правда ведь, мой ангел?
— Где это будет? — спросила Ортенс, сама уже не будучи рада как прежде вступаться за права самовыражения лесбиянок.
— В Вестминстере, — прошипела Дженни Тарльтон таким тоном, будто речь шла о змеином гнезде, — там где людям положено защищать наши свободы, чего они никогда не делают. Время пришло. Завтра в два пойдем туда под нашими знаменами.
— А что будет начертано на ваших знаменах? — спросил я.
— На них уже начертано, как ты изволил выразиться в своей мещанской манере, — ответил Вэл. — Нас будет не менее трехсот. Лондон увидит слова “Гей-бой” и “Гей-герл”. Они войдут в словарь всех.
— Господи, — сказал я, — да это же слова из уголовного жаргона.
— Именно, — ответил Вэл. — А другие слова из терминологии Крафт-Эббинга[403]. Приходиться делать выбор.
— Массовое мученичество, — сказал я. — Новые английские мученики.
— Они не могут замучить нас всех, — ответила Дженни Тарльтон. — И не смогут отклонить нашу петицию. Пятьсот подписей.
— Чего конкретно вы требуете в своей петиции? — спросила Ортенс.
— Ну, — ответила Дженни Тарльтон, тщетно ища руки Ортенс, которые та спрятала за спину, и возвышая голос до визга, — мы требуем всех свобод — собраний, действий, выражений. Мы — не преступники.
— С чего началось христианство? — задал риторический вопрос Вэл. — У нас уже есть свои распятые и свои святые.
— Это совсем другое, — ответил я.
— Ой ли? — воскликнул Вэл. — Разве мы не провозглашаем новый взгляд на Бога? Бог создал нас такими, как мы есть и у него были свои соображения на этот счет. Не вижу разницы.
Я, хоть и без торжества, улыбнулся Ортенс. — Ты сама только сегодня говорила тоже самое.
— Я уверена, что это так, — заворковала Дженни Тарльтон. — У нее очень чуткая душа. Я заметила ее трепет с первого взгляда. Вы ведь пойдете с нами, ангел мой? Вас никто, никто не даст в обиду.
— Мы ведь завтра летим обратно, не так ли, Кен?
— Послезавтра, — ответил я. — Завтра мне еще предстоит встретиться кое с кем. Извините меня, — сказал я, — мне еще надо сказать несколько слов моему брату.
Теперь играли танго. Том обнимал свою суженую, они стояли, прислонившись к колонне просцениума. Том кивнул мне, а Эстелла смотрела на какую-то старуху в черном, чью-то гримершу наверное, которая говорила ей:
— Ей нужно было всего лишь немного ласки и любви, но всякий раз, когда он возвращался домой, его приходилось волочить в постель. Это вам всем предостережение.
Заметив, что я подошел, она повторила: “Вам всем”, и пошла пить дальше.
— Счастья вам, дорогой брат и дорогая Эстелла, — сказал я актерским тоном.
— Мы, кажется не были представлены друг другу.
— О, перестань, Стелл. Оставь ее в покое, пусть пьет, — сказал Том. — Ну вот, она уже и пьет. Следующую неделю проведем в Манчестере, в старом замке. Не бог весть какой медовый месяц, правда, Стелл?
— Ты хорошо выглядишь, — сказал я. — И кашель прошел.
— Стелл нашла мне замечательное средство от кашля, микстуру доктора Грегга. Она дала мне выпить целый пузырек, когда я чуть не умер от бронхита. Я три дня был в отключке, видел чудные сны. А когда проснулся, никакого кашля. Чудная девчонка, правда? Кто эта женщина, что пытается обнять Ортенс? А-а, она ей дала отлуп.
Ортенс, в самом деле, хлопнула ей по рукам. Дженни Тарльтон, казалось, была крайне изумлена. Эрни Каллахэн подхватил Ортенс и увлек на танго. Оркестр играл “Ревность”.
— Ортенс, — сказал я, — увлеклась скульптурой.
— А к чему вы это говорите? — спросила Эстелла. — Я не вижу связи.
— Мускулы, — ответил я. — Она очень хорошо работает молотком и резцом.
— Кажется, я вас знаю, — сказала Эстелла. — Вы — приятель Питера Уорлока.
— Счастья вам, — повторил я, — что тут еще можно сказать. Рад, что вы решились, наконец, кинуться в этот омут.
— Что за ужасы вы говорите, — сказала Эстелла. — А она делает религиозные скульптуры?
— Она говорила, что собирается ваять Мадонну с младенцем.
— Вы верите в целомудрие? Я обожаю целомудрие.
— Только не слишком много целомудрия, — заметил Том.
— Всего вам, — искренне пожелал я. Король Богемии приближался к нам зигзагами с мечом наготове для посвящения в рыцари.
