— Ну что, — спросил я Ортенс, когда мы поздней ночью пили чай у себя в гостиной, чтобы утолить жажду после всего выпитого спиртного, — пойдем поддерживать петицию?
— Что за ужасная женщина. Мне пришлось дать ей по рукам, знаешь ли. Прямо хватать меня пыталась. Но ничего не могу с собой поделать, мне ее жалко.
— Говорят, что лесбиянки, — сказал я, вытягивая ноги на зеленом пуфе, — знают о том, как сексуально ублажить женщину, намного больше, чем мужчины. Они куда терпеливее, по крайней мере. Никогда не торопятся кончить. Как Доменико, например, — добавил я.
— У тебя есть великий дар изображать все в самом ужасном и неприглядном виде. Да и что тебе известно о Доменико?
— Да все мужчины таковы. По крайней мере с женщинами. Бедняга Том. Кажется мне, он совсем не сексуален. То, что называется целомудренный брак. Ну так как, пойдем завтра?
— Ты поставил меня в неловкое положение, не так ли? Я имею в виду, свобода и все такое. Ты обязан пойти, разумеется. Ты обязан быть в первых рядах, и к черту осторожность.
— Ну а полицейские дубинки, а копыта конной полиции. Я, в самом деле, не верю, Ортенс, — сказал я, резко вставая, чтобы налить себе еще чаю, — я не думаю, что это правильно — быть такими, как мы, такими как я сам. Я не считаю, что этим надо гордиться. Это неправильно, это противно природе. Это проклятие. Эта глупая девчонка все болтала о целомудрии сегодня вечером. Я нашел целомудрие и не испытывал при этом никакого разочарования. Я нашел выход из этого.
— Я слыхала обо всем, что случилось в Федерации Малайя. — Она произнесла “Малайя” с ударением на первом слоге. — Мне это показалось неестественным.
— А как же Иисус Христос? а как же священники?
— Ну, теперь ты богохульствуешь. Звони в Ватикан или где там сейчас пребывает жирный Карло. Он скажет тебе, что делать. Расскажет тебе про свободу воли и о том, что надо поддержать своих собратьев по несчастью.
— Он скажет о свободе воли, употребленной во зло, как тебе прекрасно известно, черт возьми. А я говорю о предначертании и о том, что мне не по вкусу то, что мне было предначертано. Но в одном я с ними согласен; государству и светским законам до этого не должно быть никакого дела. Пойдем вместе, будь они прокляты. Но если будет опасно, убежим. Все эти разговоры о мученичестве — полная чушь.
— Бежать? О нет.
— Бежать, если не хочешь чтобы тебе выбили глаз или выдрали твои роскошные волосы вместе со скальпом. У нас есть и другие обязанности.
— У меня есть. А у тебя?
— Я могу когда-нибудь написать хорошую книгу, — ответил я. — Возможно, вся та чепуха, что я писал до сих пор, была лишь подготовкой к ней. Schicksal.
— Сестра Гертруда, грубая Герт, Том, конечно, болтает глупости, но смешные, все говорила нам без конца про Schicksal. Чепуха это. Пойду-ка я спать.
Она ушла, не поцеловав на сон грядущий своего старшего брата, и заперлась у себя в спальне, громко щелкнув задвижкой. Глупая девчонка, чего она боялась? Что я побегу подсматривать за ней голой? Что совершу кровосмесительное изнасилование во сне?
Сны слишком часто заменяли мне опыт. Я заснул, не успев докурить сигарету. И почти сразу же услышал как тринадцатитонный колокол Большого Бена пробил два часа, а затем зазвенел снова и снова, а в промежутках между ударами слышался какой-то скрежет, наверное испортился часовой механизм. Я стоял голый перед входом во двор Старого дворца: ворота были распахнуты, но внутри никого не было. Йоркширский известняк здания Парламента на глазах разрушался под идущим над Лондоном кислотным дождем: обломки черного камня с плеском падали в лужи. “Сейчас!” — крикнул я и обернулся. Передо мной была целая орда сексуальных извращенцев в худших своих проявлениях, они шипели, жеманно ухмылялись, непристойно жестикулировали; Вэла среди них не было. О, приведи сюда милашек бобби. Мы так хотим с ними потрахаться. Они жеманно, по-девчачьи швырялись в меня обломками камней. Из здания, из дверей Норманского крыльца вышла Ортенс в исподнем и в туфлях на высоких кабуках и стала, звонко стуча каблуками, спускаться по лестнице. Доменико в фашистской униформе закричал “Disgraziata”[404] и запустил в нее тяжелым свинцовым шаром размером с крикетный мяч. Он попал Ортенс в правый глаз. Брызнула кровь и глаз вытек, повиснув на стебле зрительного нерва. Раздались радостные вопли. Попортил ей красоту, сучке позорной. Ее крик, казалось, был наяву, а не во сне. Он разбудил меня, как будто кричал кто-то в моей постели. Я сел, весь дрожа и обливаясь потом. Дождь лил как из ведра, Брук-стрит была залита огнями дрожащих фонарей. Я снова закурил погасшую сигарету.
И теперь, как и во многих других случаях мой охваченный лихорадкой мозг стал развивать и обогащать то, что увиделось во сне. Норман Дуглас произносил педантичную речь от имени мужеложцев:
