— У нас есть право пихаться как хотим. Когда я был на Капри, мне как-то попался на дороге почтальон, который упал с велосипеда и лежал без сознания, наверное с сотрясением мозга. Он лежал в самой подходящей позе. Я его быстренько, по-спортивному трахнул: все равно он, придя в себя, ничего не вспомнит.
Министр внутренних дел сочувственно кивал, стоя под дождем во дворе Старого дворца.
— Я имею в виду малолетних. Мало будет толку нам, если закон ограничит наше право только сношениями по обоюдному согласию между теми, кому, скажем, восемнадцать лет и более. Мальчики ведь столь податливы, столь восхитительно их содомировать. Вы ведь согласитесь со мной, старина, не так ли?
Министр внутренних дел кивал, как бы говоря: конечно, я ведь сам учился в школе, старина. Вокруг было много знакомых лиц: Пирсон, Тируит, Льюис, Чарльтон, Джеймс, все очень резонно отстаивали право лапать, трахать, сосать. Я пробился в середину толпы и стал тоже очень резонно говорить, что к закону это никакого отношения не имеет: все равно останутся проблемы этического и религиозного порядка. Мы имеем право желать любви, и ничто этому праву помешать не может. О, чушь, он такой зануда. А что до религии, разве нет в библии апокрифа, в котором говорится, что гетеросексуальность была первым проклятием?
Это было моим собственным изобретением, которое должно быть опубликовано в следующем году отдельной брошюрой в издательстве “Блэк Сан Пресс”. Зная теперь, что произошло с публикацией этого текста, зная как его теперь зачитывают вслух на гомосексуальных свадьбах, пытаюсь ли я изобразить из себя пророка? Я уже признал свое авторство, воспроизведя этот текст ранее в своих воспоминаниях, и вот теперь он будет впервые опубликован. Я предоставил своего рода теологическое обоснование гомосексулизма для тех, кому недостаточно просто подчиняться инстинктам. Зачем я это сделал? Отчасти это было реакцией на ханжеские попреки Раффаэле Кампанати, отчасти попыткой выплеснуть на бумагу неудовлетворенную ярость похоти, осуществлением права даже дурного художника на то, чтобы самому узнать, как далеко его может увести собственное воображение; подчинение демону разума. Шекспир бы написал об этом лучше, чем я, если бы представился ему такой случай. Напиши мне, о писатель, оправдание травли евреев и лагерей смерти, вложи его в воображаемые уста воображаемого фанатика, и сделай это убедительно. Гордость художника: он должен сам увидеть, сможет ли он это сделать. Что толку в диалектике прозы и драмы, если зло не изображено столь же убедительно, как и добро?
— Вопрос заключается в стерильности семени, — продолжал Норман Дуглас с шотландским акцентом. — Извержение его в vas naturale mulieres[405] является столь же грязным актом, как и извержение его в рот мужчины или на мужские бедра и ягодицы. Разумеется, с строго аристотелевской точки зрения, старина. Да, я понимаю, в тех случаях, когда знаешь, что ты бесплоден, что само по себе является достаточным доводом в пользу того, чтобы не желать знать. Вы написали правду в этой вашей пародии на библию: первичной функцией семяистечения являлось выражение радости, и таковой она остается и сейчас. Почему мы, подобно зверям, должны сидеть на цепи биологии?
Дождь все еще лил, когда мы с Ортенс сидели друг против друга за завтраком, который принесли к нам в номер: лососину, почки, яичницу, гренки, крепкий чай “Клэридж”.
— Ничего не будет, — сказал я, — они не те люди, чтобы мокнуть под дождем.
