— Он перестанет, — ответила она. — Когда так льет, обычно скоро кончается. Глаза ее глядели на меня холодно и неотрывно: этот сон не был мелодраматизацией конъюнктивита, подхваченного ею на сквозняке или случайной травмы в темноте во время ночной вылазки в туалет. Но дождь продолжался и тогда, когда мы поехали в Вест-Энд, каждый по своим делам: она — покупать детям подарки, я — встречаться со своим агентом. Не пойдут они никуда в такой дождь, который так и льет весь день. Однако “Ивнинг Стэндард” показал, что я ошибался. Процессия людей, молодых и не очень, с транспарантами несколько размытыми из-за дождя, на которых было написано “Мы такие, какими создал нас Бог”, “Справедливости для геев!”, смешалась на Бридж-стрит с примерно сотней безработных, приехавших с севера, и обе группы направились к Палате общин. Безработные, возмущенные фривольностью и да, непристойностью демонстрантов-извращенцев, прибегли к насилию, которое было встречено ответным насилием, хотя многие и разбежались. Полиция, очевидно, выжидала некоторое время прежде, чем вмешаться. Серьезных увечий не было за исключением одного молодого человека, которому выбили камнем левый глаз. Представителям обеих групп было позволено под охраной полиции представить свои петиции с подписями: одну — члену Парламента от округа Уоррингтон в Ланкашире, другую — министру внутренних дел. После того, как эти документы были вручены, возглавлявший шествие извращенцев известный в Сохо поэт Валентин Ригли выкрикивал непристойные лозунги в коридорах Палаты общин. Полицейские пытались его мягко урезонить, но он сбил шлем с головы констебля. После этого он был арестован.
— Не хотят они никаких щедрых жестов, — сказал я Ортенс за чаем. — Не нужны им никакие перемены. Они хотят только похулиганить, чтобы их заметили, вот и все. То, чтобы их выходки находились под запретом, необходимо им как еда и питье. И они еще называют себя первыми христианами. Признание их порочности нужно им как щекотка. Ни о каких женщинах, участвовавших в этой демонстрации, не сообщается. Даже о твоей мисс Тарльтон.
— Не моей.
“Колодец одиночества” не переиздавался в Великобритании еще двадцать один год. Он был и остается плохой книгой. На суде в Соединенных Штатах в 1929 году судья вынес такое же решение, как и лондонский магистрат, но суд следующей инстанции единогласно аннулировал вердикт. Нельзя запрещать книгу только по причине сюжета. В моральном активизме в Великобритании большого смысла не было, всегда ждали, что решат американцы. Колонии по-прежнему работали на старую суку-мать.
Десятилетие оканчивается нулем, а не девяткой, и двадцатое столетие еще не закончится (или не закончилось, если эта книга переживет свое время), хотя и сильно устанет к 2000 году. Однако переход к следующему десятку всегда сопровождается драматическим ощущением начала. В 1929 оставалось еще десять лет до начала новой войны и прошло одиннадцать лет со времени окончания старой. В одном смысле начинался новый век, в другом — эффектно завершался старый. В тот год, помимо прочего, был подписан Латеранский договор[406], в выработке и осуществлении которого принимал активное участие монсиньор Карло Кампанати в тайном сотрудничестве с кардиналом Пьетро Гаспарри.[407]
11 февраля дождливым римским днем звонил колокол Святого Ангела[408]. В полдень, объявленный пушечным выстрелом с Яникула[409], кардинал Гаспарри в сопровождении монсиньора Кампанати подъехал к Пьяцца Латерана. В зале Латеранского дворца нетерпеливо расхаживал Бенито Муссолини со своей свитой. На длинном столе, подаренном папе филиппинским народом, лежали бумаги, ожидая подписей, стояли надраенные до блеска серебряные чернильницы, чистые как душа крещеного младенца промокатели, красивая золотая ручка.
Поприветствовав дуче, кардинал Гаспарри сказал:
— Сегодня праздник Лурдской Богоматери[410]. Очень, очень добрый знак.
— Эта Лурдская богоматерь такая же как и все прочие богоматери? — спросила надутая безбожная жаба.
— Это недостойно, — заметил монсиньор Кампанати.
— Вы мне уже успели изрядно надоесть, — ворчливо заметил дуче. — Буду рад поскорее с этим покончить.
— Сегодня, кроме того, — добавил кардинал Гаспарри, — седьмая годовщина коронации Его святейшества.
— Да-да, — ответил дуче, — этот акт коронации имеет лишь духовный смысл. Итальянское государство платит только за это.
— Я недавно читал ваш памфлет, — сказал монсиньор Кампанати, — “Бога нет”. Вы все еще так считаете?
