— Мадам Дюран, если не ошибаюсь? Что, осмелюсь спросить, занесло вас на эту галеру? — Я помнил, что она имела какое-то отношение к студии “Гомон”.
— О, нам есть чему здесь поучиться. — У нее была роскошная фигура, светлые волосы отливали металлом. — И не только кинематографии.
— Вы симпатизируете этому режиму?
— А как же иначе? Посмотрите на этих молодых людей, какая стройность, какая выправка. Оживший Вагнер. — Она нагло оглядела меня. — Да и вашему вкусу, как я понимаю, это должно быть приятно, стоить лишь представить себе их мускулистые объятия.
Мне сразу же сделалось тошно. В правой руке у меня все еще была закуска и деть ее было некуда. Я решительно положил ее в рот мадам Дюран. Она сделала глупый жест, что ей очень приятно мое внимание.
— Мои вкусы никого, кроме меня, не касаются, — заметил я. — Но, если уж хотите знать, я предпочитаю темнокожих.
Черт меня возьми, если я помню с какого языка я все это сейчас перевожу: то ли с галльско-немецкого, то ли с тевтоно-французского, голова кругом идет. Не в силах остановиться, я продолжал:
— Предпочитаю людей Средиземноморья. Евреев, арабов, финикийцев, сицилийцев. Вино, чеснок и маслины. Вся цивилизация происходит оттуда. К чему стремятся эти нордические типы? Что они до сих пор делали помимо разрушения средиземноморских цивилизаций?
Наверное, я говорил слишком громко. Высокий седой господин с пробором на правой половине головы, скандинав, судя по всхлипывающему акценту, с которым он говорил по-французски, сказал:
— Пришло время Севера. Век Севера.
Тут вмешался американец с изысканными манерами, а следовательно, опасный.
— Туми, если не ошибаюсь? Ну, конечно. — Он говорил по-английски с патрицианским филадельфийским акцентом. — Различия, различия. Я представляю себе черные как смоль потные кудри на срамных местах. — По виду он был филадельфийским немцем, которых там, почему-то, называли голландцами. — И худые лона на солнце, на которые золотогривые северяне имеют такое же право.
— О чем, черт побери, мы говорим?
Мне что, в вино подсыпали рвотного? Или этот “Сект” настолько крепок? Разносчик в белой униформе налил мне еще. Я взял бокал. Мадам Дюран, плохо знавшая английский, хихикала.
— Мы тут собрались торжествовать над гибелью Средиземноморья?
— Наши итальянские друзья, присутствующие здесь, — заметил филадельфиец, — так не думают. Пожалуй, мы тут славим новый дух, обновленную Европу: Альберих снова загнан под землю, а Зигфрид — фаллический триумфатор.
Он явно был пьян.
— Какое вы имеете отношение к Европе, черт побери?
— Завтра — весь мир, — ответил он. Мадам Дюран опять хихикнула.
— Gaumont Gauleiterin, — произнес я. Затем. — Ou bien Pathe pathologue.[466]
— Динь-динь, — ответила она. Двое мужчин в белой униформе и поварских колпаках внесли громадные блюда, от которых шел пар. — Гуляш, — у нее аж слюньки потекли, когда она направилась в их сторону.
Принесли не только гуляш, но еще какое-то очень густое и сытное солдатское варево с накрошенной колбасой, свиными котлетами с грибами и редисом, говядину с острым полынным соусом, дрожащие розовые пирамиды шафранного крема, торт с кремом в форме свастики, Вавилонскую башню из шоколадных конфет, от которой несло ромом, как из цирюльни, ягоды германских лесов, сыры цвета лимона и проказы, и наконец, как предупреждение о предстоящих тяжелых героических временах, нарезанный краюхами черствый черный хлеб. Я ничего не ел, но выпил много “Секта”, а две сотни других гостей ели с аппетитом, некоторых даже пот прошиб. Божок в штатском, явно специально, вплоть до пломб в зубах проверенный СС, вежливо заметил мне, что я ничего не ем.
— Не ем, зато пью. — Я выпил содержимое бокала, который тут же наполнили снова. — Danke sehr[467].
— Я тоже пью.
— Очень хорошо. Пить полезно. А крови вам уже довелось отведать?
— Вы очень странно говорите по-английски. Крови, нет не пил. Это евреи употребляют в пищу высушенную кровь. Добавляют ее в свою ритуальную выпечку.
Он, кажется, говорил это вполне серьезно.
Я заговорил с ним по-немецки.
— Говорят, что под микроскопом можно отличить еврейскую кровь от арийской.
— От арийской, да.
— Но термин “арийский” имеет лишь филологическое значение. Он применим только к языкам. На самом деле никакой разницы между еврейской и какой-либо иной кровью нет. Я знаю это. Но вам это знать запрещено.
— Вы ошибаетесь.
— Когда говорю, что вам запрещено об этом знать?
— Нет, то что вы сказали о крови. Но тише, рейхсминистр собирается произнести речь.
