В гостиной моего номера в “Адлоне” уже собрались и пили ожидающие меня журналисты. Они были из “Фелькише Беобахтер”[460], “Фильмкурира” и “Югендфильма”. Представителя от “Дер Штюрмера”[461], кажется, не было. Была там и переводчица из пресс-бюро, миловидная женщина в двубортном коричневом жакете с меховой оторочкой и меховыми манжетами узких рукавов, плиссированной юбке, коричневой фетровой шляпке с бантом и коричневых туфлях. Но я смог отвечать на вопросы по-немецки. Где я так хорошо выучил немецкий? Я им ответил. Наступила короткая неловкая пауза, которую переводчица фройляйн Дальке прервала, сделав интересное заявление. Доктрины по природе своей не имеют обратной силы. Она сама научилась играть на пианино с помощью “Песен без слов” Мендельсона. Что ж ей теперь, забыть напрочь как играть “Весеннюю песню”?
Что я думаю о достижениях кинематографии Третьего Рейха? Я плохо знаком с ними, их почти не экспортируют. Какого я мнения о продукции Голливуда? Я считаю ее посредственной. Я ведь там работал, над чем я работал? Моя интерпретация легенды о короле Артуре была отвергнута студией. Господа Бирнбаум, Готлиб, Ротенстайн, Кингфиш и Свенсон не захотели показать трагическую суть легенды, желая сконцентрировать внимание зрителя на любви и адюльтере. Считаю ли я американское кино декадентским? О нет, чтобы достичь декаданса необходимо сперва стать цивилизованными, хотя Оскард Уайлд сказал в своей эпиграмме… Господи, прости меня, я им выдавал именно то, чего они хотели. Какое впечатление произвела на меня новая Германия? Чистоты, эффективности, изобретательности. Пока пример изобретательности был лишь один: коробок лежавших на столе спичек вместе с жестяной коробкой сигарет “Ванфройд”. Для экономии дерева спички состояли из одних лишь фосфорных головок, которые нужно было брать специальным пинцетом, чтобы чиркнуть. Над какой новой книгой я сейчас работаю? Книга должна увидеть в свет в Британии и Америке следующей весной, она посвящена необходимости обретения веры в век великого зла. Зла большевизма? Да, и не только его. Журналисты, кажется, остались очень довольны данным мною интервью.
Машина прибыла за мною точно в семь: я даже подправил свои часы по ее прибытии. Во фраке и белом галстуке я отчалил в министерство пропаганды по ярко освещенным вечерним улицам. Подсвеченные флаги со свастикой едва трепетали на еле заметном ветерке. Проблема с этой проклятой свастикой была в том, что это — очень древний символ, радующий глаз. “Свасти” на санскрите значит “удача”. Титульные листы сочинений Киплинга украшены свастикой. Средневековые переписчики заполняли ею пробелы. Как бы вы ни относились к режиму, который она символизировала, сердце, хотите вы или нет, радовалось при ее надменном виде на зданиях Берлина.
Внутри тоже чувствовалась надменность, хоть и не лишенная вкуса. Огромный вестибюль был украшен статуями и барельефами, образцами нацистского искусства: обнаженными безглазыми фигурами нацистов в классических позах с лирами и баховскими трубами, облаченный в тогу нацистский Цицерон или Демосфен, провозглашающий истину нацизма, нацисты-афиняне, застывшие в нацистской сарабанде. И всюду свастики, от которых настолько рябило в глазах, что казалось, они вращаются против солнца. Я присоединился к толпе гостей во фраках и брильянтах, восходящей по нарядной изгибающейся лестнице под фортепьянную музыку; на толпу глазами погруженными в мир Ding an sich[462] скорее рассеянно, нежели презрительно взирал с огромного подсвеченного портрета фюрер. На верхней площадке приветствовал гостей доктор Йозеф Пауль Геббельс, рейхсляйтер и президент имперской палаты культуры, тоже во фраке, его дама в белом платье и брильянтах. Я с нею встречался ранее, я это помнил, но она, очевидно, нет. Это было еще в те времена, когда она была женою некоего герра Фридлендера, богатого еврея, которого партия принудила дать ей приданое в полмиллиона марок для ее второго брака, а также преподнести ее новому мужу свадебный подарок в виде замка в Шваннвердере.
Геббельс приветствовал меня с рейнландским акцентом. Я знал, что он был автором неудачных пьес, неудачу которых он объяснял происками евреев. Он знал, что я был автором успешных пьес.
— А ваш фюрер будет присутствовать на фестивале? — спросил я его.
— К сожалению, нет.
— А он ведь такой любитель кино.
— Он предпочитает частные просмотры. “Мятеж на “Баунти”[463] и “Собака Баскервиллей” по-прежнему его любимые фильмы. — Он произнес названия фильмов по-английски с рейнским акцентом.
— Его вкусы требуют улучшения.
— Его вкусы улучшатся.
Затем было объявлено имя доктора Файта Харлана.[464] Я вошел в огромную ярко освещенную приемную залу. Униформа была только на членах “гитлерюгенда”, очаровательных мальчиках с прямыми волосами, наверняка из массовки фильма “Hitlerjunge Quex”.[465] Они разносили закуски-канапе; старшие в белой униформе и перчатках принесли холодный “Сект”, вино, которое я всегда предпочитал шампанскому. Одна жующая леди обратилась ко мне:
— Месье Тоуми?
