— Что именно вы делали? Вы понимаете, что мы все о вас беспокоимся. Вы ведь уехали, не оставив ни адреса, ничего. Мы понимаем, конечно. Вы — смелая женщина. Именно так мне сказала Ортенс перед моим отъездом из Нью-Йорка. Кстати, она рассталась с Доменико. Довольно она от него натерпелась. Даже Карло не стал говорить о святости и нерушимости брачных уз. Но довольно об этом. Вы ведь не за этим пришли ко мне?
Она пригубила немного кофе. В те времена кофе был еще почти натуральным, лишь с легкой примесью желудей.
— Кажется, что они так далеко от меня. Не забудьте передать им всем, что я их по-прежнему горячо люблю. Даже дурака Доменико. Он не злой, просто глупый.
Помолчав, она продолжала:
— Нет времени рассказывать во всех подробностях. Это началось в Кьяссо с моего управляющего банком, еврея. С обсуждения капиталовложений. Мы подружились, он — вдовец. Он говорил, что времена такие, что ни о каких безопасных вложениях денег и речи быть не может при нынешнем положении вещей. Если есть какие-то лишние деньги, говорил он, надо их использовать для того, чтобы вызволить евреев из Германии. Известных евреев, писателей, ученых. Нацисты конфискуют их имущество и затем милостиво разрешают некоторым из них уехать. Но только при условии уплаты особых пошлин государству. Это чудовищно, это гнусное издевательство. Они уже заплатили все, что могли. Теперь с них требуют уплаты еще одной подати, затем еще одной. У этих поборов есть особые длинные издевательские наименования. И тут им остается только надеяться на помощь Davidsbündler.
Название показалось мне знакомым. Мне вдруг вспомнился Доменико, играющий что-то на своем парижском пианино. Ну да, Шуман. Марш дружины Давида, идущей сражаться с филистимлянами. Но тогда это было всего лишь искусством.
— Да-да, я понимаю. Помощь идет из Швейцарии?
— Проблема в том, что им надо куда-то уехать. А никто не хочет их принимать. Если они не являются знаменитостями. Или если у них есть родственники где-то, готовые их принять. Никто не любит евреев. Кто-то сказал, что Гитлер, всего-навсего, сделал то, о чем многие говорили, но никто не решался сделать. Я хочу, чтобы евреев заставили ползать, сказал этот некто. Но Гитлер, действительно, это сделал. Но только он их не ползать заставил. Речь идет о каторжных лагерях и даже еще худшем. К домам почтенных законопослушных евреев по ночам подъезжают грузовики и увозят людей в неизвестном направлении. В газетах об этом не пишут. Никого это не беспокоит. Для евреев не существует правосудия, они в буквальном смысле вне закона. И будет еще хуже. На моих глазах в Дрездене евреям разбивали головы. Чем мы можем помочь маленькому, незначительному еврею, не имеющему международной известности, какому-нибудь мелкому клерку или часовщику?
Лицо ее перекосилось от боли, чужой или своей собственной. Она порылась в сумочке и извлекла стеклянный пузырек с таблетками.
— Вы не нальете мне немножко воды?
— Конечно. — Подав ей стакан, я спросил. — Как вы?
— Пришло время, — сказала она, проглотив таблетку, — положить этому конец. Нет-нет, — сказала она, увидев как у меня отвалилась челюсть. — Я по-прежнему, своего рода, дочь церкви. Я не стану, — с издавна присущей ей иронией произнесла она, — рисковать своей бессмертной душой. И я не собираюсь, — продолжала она, как будто упрекая меня за мое предположение, — умирать в одном из их каторжных лагерей, лагерей смерти на самом деле. Нет ничего дурного в том, чтобы умереть эффектно. Христос именно это и сделал.
— Никто вас не посмеет тронуть, — ответил я. — Я полагаю, что у вас ведь есть американский паспорт. Вы ведь представились им, назвав фамилию Ауронзо. Да и как итальянскую подданную вас никто не посмеет тронуть. Имя Кампанати, я уверен, кое-что значит. Что вы имеете в виду — умереть эффектно?
— Кампанати — не самое популярное имя в новых прекрасных странах рабства.
Карло, я догадываюсь, был, что называется, неосторожен.
— Карло, — ответил я, чуть было не сказав, что ему все известно, — всего лишь давал волю языку. Он называет это своим долгом священника, но его голос не есть голос Римской курии. Но и папа позволял себе различные высказывания.
— Папа говорит туманно и общими фразами. А Карло облекает свои слова в плоть и кровь и толкует об изгнании бесов.
— Откуда вам это известно?
— В консульстве есть американские газеты. О его выступлении по радио писала “Вашингтон Пост”. Вы слышали эту передачу?
— Он очень хорошо выступил. Он был гостем еженедельной программы отца Некто. Он недолго выступал. Он быстро поставил на место этого отца Мак — как его… Слушайте, не нравятся мне эти разговоры о смерти.
— Много людей умирает. На моих глазах десятилетней еврейской девочке разбили голову. Под Лейпцигом. Это убийцы. И они ведь еще и не начали по настоящему.
— Они ведь не только евреев убивают, не так ли?
