Не в силах уснуть под монотонный рев самолетных двигателей, я размышлял над короткой главой этой книги, в которой говорилось о евреях. В некотором смысле, говорилось в ней, христиане также являются евреями, ибо у них общая священная книга, и те, и другие считают Авраама своим праотцом, почитают пророков, прославляют героизм воителей за веру, считают Моисея основателем завета с Господом, признают, что учение Христа основано на принципах Торы, и так далее. Тот факт, что христиане признали приход мессии в глухой римской провинции, а иудеи отрицают это, ни в коей мере не обесценивает их древнюю веру. Христиане виновные в долгих и позорных преследованиях евреев должны признать их право на существование как одного из многочисленных экзотических островков в христианском мире, признать, что они наделены особыми талантами и божественным даром, что их порою предвзятое чувство собственной исключительности оправдано в силу событий нашей общей истории. Необходимо сплочение рядов перед лицом безбожных погромов, и в идеале христиане должны быть готовыми сражаться и даже погибать заодно с детьми Израиля. Очень прямо сказано, и судя по ее письмам, Кончетта Кампанати явно одобрила такое мнение. Но что мог сделать я, сторонний наблюдатель без всяких обязательств, чтобы остановить унижение, ограбление, порабощение и уничтожение евреев?
Я постараюсь, если смогу, забыть о том, что происходящее в Германии едва ли задевало каким-то образом моих хозяев в Калвер-сити. Все равно кодекс Хейса[457] и католическая лига приличия не позволят изобразить на экране то, как нацисты обращаются с евреями, ссылаясь на неприличие. Я также должен забыть о том, что Эд Кингфиш, Чак Готлиб и Эл Бирнбаум с присными выбросили мой сценарий, в котором была изображена отчаянная борьба христиан-кельтов с вторгшимися в королевство Артура языческими ордами. Я должен забыть и о том, что Роб Шонхайт не пожелал пойти ни на какие уступки по поводу контракта и содрал с меня совершенно необоснованно огромный штраф в десять тысяч долларов.
Евреи хорошо научились читать мелкий шрифт; а вот надпись огненными буквами на стене — это исключительно для халдеев. Недостойная мысль, я спрятался от нее, уснув.
Проснулись мы сильно помятые, когда стали разносить апельсиновый сок и кофе в картонных стаканчиках; раннеосенний рассвет озарял башни Манхэттена.
— Мне папа приснился, — сказала малышка Энн. Не лучшее предзнаменование начала дня.
— А мне снились лошади, — сказал Джонни.
— А мне ничего не снилось, — сказала их мать.
— А вам что снилось, дядя Кен?
Небоскребы Манхэттена были похожи на разноцветное мороженое, а восходящее солнце — на лижущий язык Бога.
— Мне снились, — ответил я, — говорящие индюшки. Они говорили “гэббл, геббл, гиббл, гоббл, габбл”. Отсюда и выражение, которое вы слышали в Голливуде — болтать как индюшка.
Дети стали тихо обсуждать это друг с другом.
Как же великолепен этот город, который иногда называют Джу-Йорк, отрада оку Божьему. Золотой Иерусалим, великий Вавилон. Самолет приземлился на небольшом поле, по которому бегали зайцы.
— Джонни, посмотри, кролик!
Вскоре мы уже сидели в черном лимузине, принадлежавшем авиакомпании, и мчались по выложенному белой плиткой тоннелю Холланда[458]. Потом еще короткая поездка на такси до моей квартиры, которой предстоит стать жилищем моей сестры.
— Ничего, прилично, — сказала Ортенс, обойдя квартиру. — Пыльно только.
##Дядя Кен, а это что за здание? А почему не видно Эмпайр Стейт[459]? Дети, вы теперь живете в Эмпайр Стейт. Да-а? Вы теперь можете считать себя ньюйоркерами. Здесь гораздо лучше, чем в Калифорнии, там только праздность да апельсины да еще искусство, взявшее за образец посредственность. А это — центр мира, бастион свободного предпринимательства. Завтра мы поднимемся на самый верх Статуи Свободы. И я подумал про себя: вот они, мои близкие, больше у меня никого нет. Тут они в безопасности, я дал им гнездышко. От разом нахлынувших разных чувств у меня навернулись слезы.
