Я написал небольшую книжку под названием “Героиня нашего времени”, где говорилось о том, кто такая Кончетта (я не раскрыл в ней тайны, которую выболтал Доменико в “Саду Аллаха”), что она совершила и как она погибла. Мои издатели по обе стороны Атлантики, получив рукопись и приложенные к ней фотографии, возмутились. Какого черта, я популярный романист и драматург, полез в чуждую мне область? Сперва издал толстенную книгу о религии, а теперь пытается всучить нам дневник, который придется по вкусу единицам, а разозлит очень многих. Германия — дружественная страна, ни одно из предъявленных обвинений не может быть доказано, фотографии (которые, кстати, могут быть состряпанными) публиковать все равно нельзя при нынешних правилах, настолько они неприличны. Как вы, возможно, помните, лишь с началом войны британское правительство, наконец, нашло в себе силы опубликовать в печатном дворе Его величества белую книгу о том, как нацисты обращаются со своими соотечественниками. Но к тому времени моя книга о Кончетте уже запоздала, к тому же бумаги не хватало, казалось всю бумагу пустили на свидетельства о смерти всей британской нации, за исключением бюрократов отданной на милость “люфтваффе”. Я опубликовал за свой счет около пятидесяти экземпляров “Героини нашего времени” в частной типографии в Лоуборо. Теперь это, как вам, возможно, известно, библиографическая редкость.
Богословская же книга, кстати, наделала немного шума и почти не раскупалась. И “Скрижаль”, и “Черч Таймс” написали на нее уничтожительные рецензии, и она даже была публично сожжена как безбожная в городе Бранчвилл в Южной Каролине. Но Карло сказал: non importa[469]; семя брошено, никто в будущем не сможет отрицать, что христианский мир был предупрежден. В его устах даже спасительная весть звучала зловеще.
Я приехал туда с опозданием, но приехал. Юноша по имени Хайни раздавал листовки (заглавие крупными буквами: “Hunger und Not in Sowietrussland”).[470] Сцена в кафе, где молодой коммунист с бельмом на глазу читает свежий номер “Форвертс”[471]. Уличная сцена: молодые коммунисты, включая того с бельмом на глазу в кафе, отнимают у Хайни листовки и швыряют их в канал. Другая уличная сцена, где коммунисты срывают со стен нацистские плакаты. Затем погоня. Коммунисты во главе с бельмастым преследуют Хайни. Он бежит на ярмарочную площадь, где играет каллиопа[472]. Он ищет, где бы спрятаться, затем прячется за пыхтящим дизель-генератором. Коммунисты находят его там, избивают до смерти, подобно нацистам, под аккомпанемент ярмарочной музыки. Бельмастый с улюлюканьем наносит последний смертельный удар. Перед смертью Хайни шепчет первые строки “Марша гитлерюгенда”: небесный хор подхватывает его крещендо. Заключительные кадры: марширующие нацисты, знамена со свастикой, оскаленное лицо Гитлера, звучит песня:
Как только на экране появились титры “ENDE”, я быстро ушел, не дожидаясь аплодисментов аудитории. Дешевка, грязь, тенденциозная тошнотворная чушь.
Бандиты против бандитов. Ужасно хотелось выпить. Тотчас за углом Виндмюленштрассе, помнится, на Корнгольдштрассе находилось кабаре “Die Rote Gans”[473] с красным фонарем. Красный неоновый гусь маршировал гусиным шагом. Я спустился по ступенькам вниз туда, где звучал напыщенный немецкий джаз, в котором уже чувствовались патриотические ноты. Грустный пожилой кельнер предложил мне столик, я заказал светлое пиво и шнапс. Народу в кабаре было еще немного. Маленький человечек немного похожий на Геббельса пел: “Wenn die Elisabeth nicht so schöne Beine hätt…”[474] Пока я пил, зашло несколько человек в черной униформе, нижние чины СС, возможно, зрители этого проклятого фильма. Зажглись огни крутящегося калейдоскопа, погрузив всех присутствующих в фантастическую атмосферу фильмов Фрица Ланга, только в цвете. Я думал о Кончетте и беспокоился за нее. Когда она утром вышла изможденная, обессилевшая, едва держащаяся на ногах из туалета в моем номере, она не позволила мне позвонить врачу, вызвать скорую помощь, ничего не позволила. Выпила рюмку коньяку и ушла. Я мог бы вызвать ей такси. Но где же она остановилась? Мне необходимо было это знать. Но она не говорила. Довольно резко я сказал ей:
— Но хоть кто-то должен когда-нибудь узнать, где вы находитесь. Кто-то ведь должен увезти вас.
