Она так мне и не сказала: лишь намекнула, что когда понадобится, найти ее не составит труда. Мне все это не нравилось. Да и честно говоря, влезать во все это у меня не было ни малейшего желания. И так я уж слишком запутался в делах семейства Кампанати. У меня есть своя личная жизнь, книги, которые я хочу написать. Я выглядел расстроенным в этом маленьком веселом кабачке. Музыканты заиграли “Eine kleine Reise im Frühling”[475]. Три пары неумело танцевали фокстрот. Эсэсманы звали какого-то Вилли.
По окончании фокстрота появился Вилли, встреченный аплодисментами. Это был слегка похожий на Геббельса коротышка, наряженный в облачение монахини. Фальцетом на берлинском диалекте он стал изображать, как похотливый поп пытается совратить ее, что есть кровосмешение, ибо она сестра, а он — батюшка. Напоследок он спел “Auf Wiedersehen”:
Затем он повернулся спиной к публике, показав, что монашеская ряса имела сзади большой разрез, из которого торчала его голая задница, тромбон при этом издал громкий пукающий звук. Эсэсовцы были в восторге. Я понял теперь, с кем мне надо связаться. Но это завтра утром, в Мельцо все уже наверняка спали.
Проснулся я, чувствуя себя довольно прилично, заказал в номер кофе и вареные яйца, которые принесли в стакане сваренными всмятку. Я, зажмурив глаза, немедленно вылил эту гадость в туалет и смыл водой. Смыть водой номер “Дер Штюрмера”, который мне прислали в номер прямо из редакции с запиской (Dritte Seite!), оказалось намного труднее и заняло много времени. На третьей странице была мерзкая карикатура: голливудские евреи пытаются отвлечь похожего на Парцифаля короля Артура от видения Святого Грааля и затащить его в постель к явно сифилитичной еврейской потаскухе. Под карикатурой были мои слова об упадке американской киноиндустрии, набранные готическим шрифтом. Я в течение нескольких минут глубоко дышал, затем решился позвонить сестре Умильте, она же Луиджа Кампанати, матери-настоятельнице монастыря в Мельцо. Я знал, что там должен иметься телефон, но номера у меня не было. Пришлось звонить в офис архиепископа Милана, где какой-то клерк после долгих поисков выдал мне номер. Мне не сразу удалось дозвониться по нему. Наконец, меня все же соединили с сестрой Умильтой. Она сначала не узнала меня. Потом она спустилась со святых высот монастырской начальницы и стала слушать, лишь изредка вставляя благочестивые междометия.
— Итак, — сказал я, — я полагаю, что вам следует немедленно приехать. И я думаю, что лучше будет, если вы приедете, как бы это сказать, в мирской одежде.
После представления Вилли мне казалось, что в монашеской одежде ее могут опозорить представители этого безбожного режима, разрезать ее рясу сзади ножницами, например.
— Но где она?
— Вот этого я сам не знаю, но чувствую, что очень скоро это выяснится, и необходимо будет организовать ее возвращение в Италию.
— Вы имеете в виду, — сказала она, — что ее уже не будет в живых.
— Я практически уверен, что ее к этому времени уже не будет в живых. Если вам нужны деньги на поездку…
— С деньгами проблем не будет. Проблема в том, как получить разрешение.
— Но это же ваша мать, черт побери, ваша мать.
— Если бы вы могли снять для меня номер в гостинице…
— Вы остановитесь здесь, в отеле “Адлон”. Запишите название гостиницы. Я сейчас же позабочусь о комнате для вас.
— Я приеду, — решительно сказала она, — в чем есть. Я не собираюсь выдавать себя за кого-то другого. Но я смогу выехать только через два или три дня.
— Главное, чтобы вы приехали. Вы — единственный член семьи, на кого я могу рассчитывать.
Благословив друг друга, мы расстались. Кажется, разговор шел по-итальянски.
Я не сомневался, что у Кончетты был на уме какой-то план, чтобы сорвать премьеру “Хорста Весселя” в кинотеатре “Капитолий”. Бомба? Она предупредила меня, чтобы я держался подалее, но это предупреждение носило общий, скорее моральный, чем физический смысл. Мерзость, уезжайте из этой вонючей страны.
Ясно было, что она не собирается из меня делать мученика, коль уж она доверила мне материалы своих собственных свидетельств против гитлеровского режима. Значит, скорее всего, не бомба. Да и какая может быть бомба, когда объявлено, что на премьере будут присутствовать многие высокопоставленные нацисты (самого Гитлера не будет, он, несомненно, будет в своем гнездышке за чаем с пирожными смотреть “Мятеж на “Баунти” или “Собаку Баскервиллей”) значит меры безопасности будут по максимуму, прочешут все что можно. Тогда что же? Слабый крик смешной старушки, выкрикивающей враждебные лозунги? Стрельба? Вооруженные евреи? Я видел, что мне необходимо там быть, хоть она и призывала меня не смотреть эту мерзость.
