Выйдя из зала в вестибюль, я кажется, увидел, почти всех, занимавших в нацисткой партии важные посты. Все поздравляли Геббельса, хотя режиссера фильма нигде не было видно. Гесс, Гейдрих, Штрейхер. Толстый Геринг. Актер Пауль Хербигер, игравший Хорста Весселя, явно гомосексуалист: мы с ним почуяли друг друга в этом увешанном флагами со свастикой и благоухающем одеколоном фойе. Как вам понравился фильм, спросил любитель мятных конфеток в пенсне. Технически сделан на очень высоком уровне, что же касается содержания, мне как англичанину трудно судить в отличие от вас, джентльмены. Как хорошо вы владеете нашим языком. Выучил его, читая романы писателя Штрелера. Не знаю такого. Он — еврей. А-а, не знаю такого, но скоро узнаю. Мы вышли на улицу. Снаружи вереницей стояли ожидающие сияющие лимузины. Теперь предстоит партийный обед в верхнем зале отеля “Фридрих Шиллер”, ничего изысканного, простые блюда, но много выпивки. Полицейские и СС сдерживали толпу зевак (Weist du was ein Schupo ist? Ein Schupo ist ein Polizist?)[481]. Где-то у Штрелера был этот детский стишок. Зеваки приветствовали выходящих нацистских бонз криками “Хайль Гитлер!” Луна освещала бонз как некогда Чарли Чаплина, хотя свет ее мерк в лучах прожекторов. И тут я увидел Кончетту Кампанати, крошечную безобидную очень больную, а значит героическую старушку, пришедшую воздать честь лидерам страны; она была в первом ряду толпы справа от меня, между двумя мощными эсэсовцами. При ней была и ее сумка, которую она подняла на уровень груди, и из сумки высунулось дуло пистолета, слишком большого для ее маленькой фигурки: она целила в невысокого дружелюбного застенчивого человека, жевавшего мятную конфетку, чьи глаза в пенсне смотрели на толпу слева от него и от меня. “Achtung!” — крикнул я и толкнул его. Отче, прости им, ибо не ведают, что творят. Он упал на спину коротышки Геббельса, тот, в свою очередь, ткнулся в спину Геринга, слишком тяжелого, чтобы повалиться подобно костяшке домино. Геринг обернулся, собираясь рявкнуть на них, Геббельс взвизгнул. Пуля, если она вообще была, ни в кого не попала. Я практически уверен, что никакой пули, черт побери, не было. Но разве теперь узнаешь, была пуля или не было. Выстрел был, как из хлопушки. Улыбающаяся маленькая старушка, отделившаяся от толпы, ревевшей наподобие шенбергского хора в “Речитативе”, направила свой пистолет на полицейских и СС таким движением, словно выпускала по ним автоматную очередь. Храбрый юноша эсэсовец, годившийся ей во внуки, вынул маузер и застрелил ее на месте. У него-то пули точно имелись, он стрелял еще и еще. Запахло горелым порохом и шпеком. Она упала с улыбкой на устах. Я не приближался к ее телу, я не имел к ней никакого отношения, ее теперь увезут в морг СС. Генрих Гиммлер, любитель мятных конфеток, наконец, смутно осознал, что обязан своей жизнью кому-то, не товарищу в униформе, а визитеру-англичанину в неброской уличной одежде. Эсэсовец легко поднял тело Кончетты Кампанати и унес его. Другой взял ее сумку. В ней найдут паспорта, выданные правительствами дружественных Германии стран. Посольства обеих стран будут поставлены в известность. Сестра Умильта также будет извещена. Я больше ничего не сделаю. Я уеду. Не думаю, что после такой услуги государству имперская палата кинематографии проявит такую низость, что станет требовать с меня возмещения расходов за преждевременный отъезд. Рак, думал я про себя, глядя как ее уносят в полицейский фургон, все еще безразлично пожирает ее тело, хотя, наверное дивится тому, что у него вдруг резко снизился аппетит, да и пища стала на вкус совсем не та. Я чувствовал себя совершенно больным. “Wie kann ich, — говорил мне Генрих Гиммлер, держа меня за локти и обдавая запахом мяты, — meine Dankbarkeit aussprechen? “[482] Или что-то в этом роде: я только запомнил инфинитив в конце фразы. Кеннет М. Туми, британский писатель и спаситель рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Я должен суметь сделать так, чтобы это не получило огласки.
