Великий Штрелер обращался ко мне как к дорогому другу и говорил, что я не должен считать его неблагодарным за частые выражения моего восхищения как в рецензиях, о которых ему известно, так и в письмах, которые он получил, но на которые он ни разу не удосужился ответить. Он объяснял это тем, что не умеет писать письма. Он писал только ради славы и денег, в особенности ради денег. Обстановка в Австрии, превратившейся в провинцию Третьего рейха, несомненно опасна для такого как он: еврея, так называемого интеллектуала, демократа, верившего в свободу слова. Тем не менее он предполагает остаться в ней, более или менее скрываясь, надеясь на свою международную репутацию (хотя и не на деньги, увы уже истраченные), щедрый дар Швеции, как назвал это Йейтс; кроме того, его будущее ему сравнительно безразлично. Жена его, о чем я возможно не знаю, вернулась в свою родную Новую Зеландию несколько лет тому назад и увезла с собою их дочь, оставив на его, Штрелера, ненадежное попечение сына. За него Штрелер боялся и полагался на всю ту помощь, какую я в силах был ему оказать. Он извинялся за непрошеный подарок в виде сына, но не сомневался, что я окажу ему гостеприимство, каким славится Британия по отношению к преследуемым беженцам. Он теперь очень сожалеет, что не читал моих книг, но теперь об этом уже поздно сожалеть; к тому же он обычно не читает своих современников.
Хайнц, так звали его сына, не шибко наделен талантами, не считая поиска удовольствий, что включает и благожелательное или, выражаясь циничнее, полезное для себя стремление доставлять удовольствие другим, лишь бы это ничего не стоило. Именно благодаря содействию одного высокопоставленного представителя австрийской нацистской партии, которому Хайнц оказал такого рода услугу, и стало возможным организовать его исход из рейха, где царит обстановка охоты на евреев (Judenshungrige Einrichtung). Я волен распорядиться им по своему усмотрению. Он просит меня передать англосаксонскому литературному миру, что о судьбе Якоба Штрелера беспокоиться не нужно. Его книги переживут тысячелетний рейх. И довольно об этом, как сказал в своем хорале, переделанном в скрипичный концерт моим другом Бергом, Бах. Вам лишь остается принять Хайнца в качестве осколка его разбитого отца и в знак уважения к прошлым заслугам. Ich danke Ihnen hertzlich[502]. Якоб Штрелер.
Я трепетно убрал письмо в ящик стола, положив его поверх другого благодарственного немецкого письма, хотя и короткого как лай, от рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Затем я хмуро поглядел на подарок.
— Добро пожаловать, Хайнц, — произнес я. — Сколько вам лет?
— Двадцать три.
— Что вы собираетесь делать в Англии?
— Bitte?
— Чем вы хотите заняться в Англии?
— Ах. — Он вдруг лучезарно улыбнулся, пародийная военная выправка исчезла, он сплел ноги, будто они были без костей, наподобие Джима Джойса, откинулся назад, приняв позу одалиски, и стал рыться в карманах в поисках сигарет. Затем достал пачку “Честерфилда”, ногтем выщелкнул сигарету прямо в рот.
— Дайте огоньку, — сказал он.
— Вы имели в виду попросить прикурить, — я чиркнул золотой зажигалкой “Данхилл”, он, прикуривая, положил руки на мое запястье. Сигарета с пропитанной селитряной бумагой затрещала. Выпуская дым из ноздрей, он ответил:
— Чего хотите, тем и займусь.
Мне стало не по себе. Он был вызывающе, почти напоказ гомосексуален. Очень миловиден несмотря на жестокий рот с тонкими губами. Трудно сказать, что считать типично еврейской внешностью, но Хайнц вполне сошел бы за образец мужской нордической красоты. Наверное, причиной этого была его новозеландская половина, хотя возможно, что тут внесли свои гены и крестоносцы, воители за гроб Господень щедро поделились своим северным семенем с населением Палестины. Я тоже закурил сигарету, и мы сидели, глядя друг на друга и обдавая друг друга дымом и недвусмысленными сигналами. Он был явной шлюхой. Я аж трещал подобно его “Честерфильду” от обычного желания, заведомо предвкушая последующее отвращение. Мне хотелось сразу же послать его куда подальше вместе с его багажом, теннисными ракетками и всем прочим, но меня удерживало чувство долга по отношению к великому человеку.
— Ваш отец — великий человек, — сказал я. — Ему необходимо покинуть Австрию. Есть какой-нибудь план? Друзья у него есть? Зигмунд Фрейд уже в Лондоне, но ушло время на то, чтобы организовать выплату Reichsfluchtsteuer[503] и прочих возмутительных податей. Я не верю, что ваш отец хочет там остаться. Пожалуйста, расскажите мне в точности, каково положение вашего отца.
