Я говорил по-немецки; его английский был чудовищен, учитывая, что это был язык его матери. Он объяснил мне по-немецки, что отцу повезло, когда ему дали Нобелевскую премию, но что везение было недолгим. На следующий день после “хрустальной ночи” в прошлом ноябре отец изготовил металлическую дощечку и прикрутил ее на фасаде многоквартирного дома повыше, чтобы штурмовики не намалевали на ней краской слово Jude. На дощечке была выгравирована надпись: “Якоб Штрелер, австрийский писатель, чье имя прославлено на весь мир Академией Швеции, присудившей ему Нобелевскую премию по литературе”. Рейх не хотел обижать Швецию, кроме того они не были убеждены, что Якоб Штрелер — настоящий еврей. Штрелер — не еврейская фамилия. Свидетельством был его сын, тут Хайнц потянулся и добродушно улыбнулся, настоящий образец арийского мужчины, если таковой вообще существует, что противоречит грубым обвинениям. Но доберутся и до него, хотя Хайнца, казалось, это не сильно волновало.
— Давайте я покажу вам вашу комнату, — предложил я.
— Bitte?
— Английский ваш не слишком хорош. Вам, наверное, не с кем было практиковать его.
— Отец немного говорит по-английски. Когда-то я хорошим им владел.
— Вы хотели сказать, что говорили на нем хорошо.
— Когда-то я говорил на нем очень хорошо.
— Вот теперь, хорошо, правильно.
Я понес его чемоданы, казалось он ждал этого, оставив ему ракетки. Он полюбовался на себя, прежде чем посмотреть комнату; при входе в нее висело зеркало, красивое, но старое и в пятнах, я купил его на распродаже вещей леди Хантингдон Бельгравиа. Затем он осмотрел постель, белье на ней было свежее, его переменили после визита американского продюсера Джека Раппапорта; он попрыгал на ней задом, проверяя на упругость.
— Что ж, — сказал он, — очень хорошо. Значит, я сплю здесь.
По крайней мере он не стал тут же строить мне глазки. Вместо этого он снова стал оглядывать себя в зеркале трюмо, любуясь своим замшевым пиджаком короткого центральноевропейского покроя и безумно вульгарным синим галстуком с золотыми прыгающими зайцами.
— Мы пойдем обедать в “Кафе Рояль”, выпьем по коктейлю, заодно и обсудим ваше будущее.
— Bitte? Простите?
— Deine Zukunft.[504]
Он жеманно улыбнулся при моем неосторожном фамильярном обращении в единственном числе второго лица. Затем он спрыгнул с постели, раскрыл один из своих чемоданов и тут же стал переодеваться. Никакой стыдливости, разумеется, никакой застенчивости. Он явно ждал, что я буду смотреть, и я смотрел. Он даже продемонстрировал мне, что необрезан. Тело у него было крепкое с золотистой кожей, прямо хрестоматийный образец мужской арийской красоты. Он надел то, что считал своим британским нарядом: серый костюм, очень узкий, облегающий фигуру. Переодеваясь, он напевал себе под нос “Trink, trink, Brüderlein, trink[505]”. Это была любимая песенка штурмовиков в 1934 году во время погромов.
В “Кафе Рояль” в баре наверху нас встретили как старых знакомых. Пожилой Туми, о предпочтениях которого раньше лишь догадывались, теперь решил выставить их напоказ. Хайнц выпил три “мартини”, причмокивая губами. Затем мы спустились вниз в обеденную залу, где он выбрал на закуску палтус, затем ростбиф с хреном, сыр “стильтон” и двойную порцию шоколадного мусса. “Das schmeckt gut[506]”, — повторил он несколько раз и под конец: “Die gute Englische Kochkunst”[507]. Он выпил две бутылки холодного “Вахауэр Шлук” в память о погибшей Австрии. Мы разговорились. Мой отец сказал, что вы обо всем позаботитесь. Он говорил, что вы станете моим Pflegevater[508] и оформите британские бумаги об Annahame, об усыновлении. Ваш отец сошел с ума? Очень может быть, мне всегда казалось, что он не в своем уме. Вы не любите своего отца? Мне нравится, когда он уезжает в свой загородный дом под Герасдорфом, а я остаюсь в Вене или наоборот: когда он остается в Вене, а я уезжаю в загородный дом под Герасдорфом, хотя мне и не нравится этот загородный дом, он находится слишком далеко от Герасдорфа, да и делать там нечего, даже в Герасдорфе. Я буду рад сменить его на другого отца. О Боже мой. Нет, я не могу быть вашим отцом. Если вы сможете найти работу в Англии, я постараюсь оформить для вас разрешение на работу, и тогда вы будете сам себе хозяин, это я могу сделать, но вы не можете, Боже упаси, считать себя усыновленным мною, это слишком серьезное обязательство. Из уважения к трудам вашего отца я постараюсь сделать для вас все возможное, но всему же есть границы, как вы понимаете. Казалось, что уважение к трудам отца он принимал за глупое чудачество несмотря на то, что примеры такого чудачества встречались ему часто, даже шведы его освятили, но сам он считал его труды старомодными, скучными и претенциозными. Сам он предпочитал Джека Лондона и детективные романы. И еще кино, он просто безумно любит кино. Сколько фильмов идет в Лондоне одновременно?
