Вошел известный содомит, театральный критик Джеймс Эгейт, пристально поглядел на Хайнца, явно подавая ему сигнал попыхиванием сигары. Хайнц подмигнул ему и повел плечами. Я сказал Хайнцу, что ситуация с трудоустройством скоро может улучшится для прибывающих евреев-беженцев, профсоюзы идут на уступки. Евреев? Евреев? Мне нет дела до евреев, ответил Хайнц, жадное надутое самодовольством племя. Жиды пархатые. Но черт побери, вы же сами — еврей. О нет, я не еврей, мать моя не еврейка, мне это раввин, навещавший отца, ясно растолковал, но нацисты не всегда понимают, кто является евреем, а кто — нет. Господи, молодой человек, ваш отец — еврей, выдающийся писатель, неужели этого недостаточно, чтобы себя считать евреем? Неужели тот факт, что вам грозит преследование как еврею, недостаточен для того, чтобы чувствовать солидарность с гонимыми? Никогда, меня они не станут преследовать; они меня собирались изобразить на плакате с призывом к молодым людям вступать в ряды армии и служить фатерланду. Евреи получают теперь то, чего они давно заслуживали. О Боже мой.
Где вы работали, какого рода профессии или ремеслу обучались? Я многими вещами занимался, но все они мне не по нраву. Я когда-то работал в страховом агентстве, но меня уволили на основании ложного обвинения в растрате. Я неделю был ударником в оркестре кабаре “Кот в сапогах”. Я был статистом в пьесе Шиллера или Шиллинга или еще кого-то, изображая солдата. У меня были друзья обоего пола, которые меня обеспечивали, но затем они со мной порвали, слишком много от меня требовали. Иногда отец давал мне денег, хотя и не всегда. Он дал мне денег на эту поездку, но недостаточно, я много истратил в Париже, а остальное в Дувре, где я ночевал вчера. Их и истратить-то в Дувре не на что было, но я их все-таки истратил. Мне кажется, у меня их украли в пивной, но я точно не помню. В общем, теперь у меня денег нет.
Принесли кофе и коньяк. Хайнц попросил взбитых сливок к кофе, старое венское излишество, имеющее, как сказал Фрейд в автобиографии, эдипово происхождение; когда я достал бумажник, чтобы расплатиться, Хайнц присвистнул и стал делать жесты руками, словно приманивая собаку. Он явно просил меня выделить ему несколько бумажек. Я вздохнул и дал ему пять фунтов. Он тут же захотел пойти их истратить, как ребенок, которому дали пенни. А ключ вы мне тоже дадите? О нет, о нет, ключа не дам. Будете звонить, как все. Он скорчил недовольную гримасу. Я вышел вместе с ним, провожаемый взглядами развратников, и он тут же умчался в сторону Пиккадилли.
Мне еще предстояло написать статью для “Дейли экспресс” о женском педикюре и о том, какое он имеет отношение к упадку цивилизации. Ужинал я в обществе Джона Бойнтона Пристли[509], писателя из Йоркшира. Когда я вернулся к себе в Олбани около десяти часов вечера, Хайнца еще не было. Я надел пижаму и халат и стал его ждать. Я попытался читать эссе его великого отца и впервые заметил, что помпезность в них была, на самом деле, лишь пародией на помпезность. Я не должен держать себя помпезно с юным Хайнцем.
Вернулся он за полночь, не слишком пьяный, но без галстука. С ним были две хихикающие девицы, грубые, со слюнявыми губами, но не проститутки, по крайней мере, пока еще нет: они приехали на Кингз Кросс только сегодня вечером из родного графства Джека Пристли. Они встретили Хайнца, ну и имечко, так вареные бобы называются, в пабе на Лейчестер-сквер, он их угостил портом с лимоном и сказал, что им не следует беспокоиться о том, где заночевать, они его хорошо поняли несмотря на смешной акцент, но это потому, что он иностранец, у него есть старый друг, у которого полно места в его роскошной квартире. Меня зовут Элси, а это — Дорин, рады вас видеть. На них были летние платья с глубоким вырезом, чулки из искусственного шелка, на лицах неумело наложенная косметика (свалявшаяся пудра, жирная губная помада), у обеих чрезмерно развитый бюст. Вон отсюда, сказал я, пошли вон, юные леди, тут вам не ночлежка. Я — плохой, вот что, куда ж им идти ночью, и Хайнц сказал, что они его друзья, они его стали учить английскому. Да, сказали Элси и Дорин, мы ели колбасу с чипсами в этой забегаловке на углу, а он сказал, что хочет научиться правильно говорить. Вон, обе, и я решительно направился к телефону. Ну ладно, раз так, но вы — правда плохой. Дорин, а может и Элси попыталась изобразить удар в пах, пока я их выпроваживал. Пока, Вареные Бобы, до завтра. Затем я обратился к Хайнцу, который стал что-то бормотать, часто вставляя слово Scheiss[510].
