— Молох, Молох, — застонал я. — Скорми ему новорожденных младенцев в землях, где нет ни хлеба, ни воды и даже слюны для их крещения. Нет-нет-нет, Карло, это никуда не годится. Согласно твоей логике священники и монахини должны всем показывать пример, совокупляясь без кондомов.
— Мы, — добродушно заметил он, — другие. Мы признаем этот божественный парадокс. Мы бесплодны, чтобы стать плодовитыми. Мы провозглашаем первичность мира духовного, имеющего бесконечное число чертогов для бесконечного числа человеческих душ. Но и ты другой. Твое предназначение редчайшего рода. Ты будешь жить для того, чтобы провозглашать любовь Христа к человеку и человека к Христу в его земной ипостаси.
Риторика проповедника; по-итальянски это звучало бы лучше, этот язык создан для звучных бессмыслиц.
Я также устало как и прежде ответил:
— Моя судьба — жить в состоянии желания, осуждаемого и церковью, и государством, копить никчемное богатство, поставляя обесцененный товар. Я только что закончил роман, который по прочтении рукописи вызвал у меня тошноту. И однако это именно то, чего люди ждут — воскрешение золотых времен, когда не было Муссолини, Гитлера и Франко, когда за вещи расплачивались соверенами, первая симфония Элгара ля бемоль мажор обещала светлое будущее, романтическая любовь продавщицы к юному аристократу означала здоровый изгиб, но не разрушение наследственного социального порядка. Смешные слуги и величественные герцогини. Кареты и скачки в Аскоте. Это в равной степени нравится и фашистам, и демократам. Мне предначертано творить недолитературу без всякого намека на подрыв устоев.
— Не надо себя недооценивать, — заметил Карло.
Марио принес кофе и коробку сигар “Партагас”. Карло стал долго выговаривать ему на миланском диалекте, который, как я понял, мало отличался от того, на котором говорили в Монете, говоря ему, что обед, который мы только что ели, следовало бы выбросить в сортир, и что если кухня не будет немедленно улучшена, он всем пооткусывает яйца, ну и так далее в том же духе.
— Я могу, когда необходимо, обходиться и простой крестьянской пищей, — протягивая мне ящик с сигарами и спички, заметил Карло, когда Марио удалился. — Я могу быть кем угодно, черт подери.
Я рано лег в холодную постель в ту ночь. Мне нужно было успеть на ранний поезд, идущий в Женеву. Я собирался открыть там счет в банке, ибо то, что происходило в Европе весной 1938 года, мне совсем не нравилось. Гитлер только что маршем вошел в Австрию (не въехал: все машины сломались по дороге в Вену) и в его родном городе Линце его встречали цветами и фруктами. Но Карло глядел дальше Гитлера и прочих кровожадных ублюдков.
Папа Пий XI умер 10 февраля 1939 года, и Эудженио Пачелли исполнил пророчество Карло, став месяц спустя папой Пием XII. Кажется, на Флит-стрит появилось смутное ощущение сродни легкому запаху табачного дыма, что я каким-то образом связан с Ватиканом, и “Дейли мэйл” попросила меня написать статью о похоронах, о дымовом сигнале и о коронации нового папы. Я отказался: мне не хотелось торчать в Риме в обществе сэра Хью Уолпола, выполнявшего аналогичную миссию для концерна Херста, и быть вовлеченным в его гомосексуальные эскапады до тех пор пока конклав не изберет нового папу из множества кандидатов. Несмотря на предсказание Карло папство досталось Пачелли не без затруднений.
Я остался дома и наблюдал, как Великобритания признала правительство генерала Франко, как Гитлер аннексировал Богемию и Моравию[496], объявив их германским протекторатом, как Литва отдала рейху Мемель[497], а Италия захватила Албанию[498] через неделю после окончания гражданской войны в Испании. Мало кто в то время осознавал, что скоро начнется вторая мировая война: угроза ее была в прошлом сентябре, а теперь Чемберлен и Даладье разберутся с Польским коридором[499] и последними территориальными претензиями Гитлера также, как они это сделали с Судетами. Мы все привыкали жить с этим позором как с неизбежным человеческим бременем.
