Я пошел в издательство Уильяма Хайнеманна, где встретился с Чарли Эвансом. Он мне сообщил за рюмкой чуть теплого “амонтильядо”, что, разумеется Штрелер — весьма солидный автор, и Хайнеманн считает за высокую честь его присутствие в списке публикуемых авторов, но покупают его книги куда хуже, чем Уилли Моэма и Джека Пристли. Ему причитается всего около тридцати пяти фунтов гонорара. После этого я навестил очень дружелюбного секретаря ПЕН-клуба и он за рюмкой южноафриканского шерри (испанский шерри был объявлен вне закона, как оскверненный пролитой кровью республиканцев) сказал мне, как он восхищен трудами Штрелера и какая прекрасная идея вывезти его из этой ужасной фашистской Германии, Гитлер не лучше Франко, черт возьми их обоих, и что на следующем общем собрании ПЕН-клуба они обсудят, что можно сделать. Я вернулся в свою квартиру в Олбани с ясным осознанием того, что все придется делать мне одному.
Хайнц вернулся как побитый пес, в грязной рубахе и шортах, заросший рыжей щетиной. Портье в Олбани при виде его лишь покачали головами. Они и на меня смотрели, осуждающе качая головами: наверняка мой договор о съеме скоро разорвут, это ведь такое почтенное место, даже несмотря на репутацию лорда Байрона. Принимая ванну, Хайнц развеселился, даже запел с шотландским акцентом “Человека с зонтиком”.
Вышел он из ванной побритый, одетый и голодный. — Как тебе удалось, черт побери, — спросил я, — истратить все деньги так быстро?
Меня ограбили люди, показавшиеся мне добрыми и приличными.
— Зачем ты хотел украсть велосипед?
А как же еще я смог бы вернуться в Лондон?
Мне на секунду пришла в голову бредовая идея купить ему велосипед и отправить его на нем в Лендс-Энд[514]. Он был безумно рад вернуться ко мне в Лондон, сказал он. Он отчаянно жаждет увидеть “Белоснежку и семь гномов” Уолта Диснея. Устав от него, я повел его в кино в тот вечер. У кассы была длинная очередь. Чуть впереди в ней стоял Вэл Ригли с каким-то мальчиком неопределенного вида. Вэл пошевелил в воздухе пальцами и двинулся к нам, сказав мальчику: “У тебя ведь есть деньги, Чарльз? Ты должен взять два билета. Я тебя не бросаю”.
Затем мне. — Ба, кого я вижу! Такой красавчик, бодрит как ванна с сосновым эликсиром; наверное, прямо из лесного лагеря “Сила через радость”.
Вэл всегда отличался сметливостью и наблюдательностью. Он даже явно догадывался по нелюбопытному виду Хайнца о том, что тот едва понимает английскую речь. — Очень зубастый, должен заметить.
— Это — сын великого Якоба Штрелера. Heinz, darf ich einen grossen Dichter vorstellen[515] — Валентин Ригли. — И тут во мне закипела надежда одновременно с коварным замыслом. — Вэл, у тебя есть возможность помочь гонимому.
— Он еврей? Никогда бы не подумал. Такой арийский красавчик.
Как же, черт побери, злоупотребляют этим словом.
— Я — не еврей.
— Да ладно, милый, никто тебя и не принуждает им быть. — Затем мне. — Я знаю, какой ты лицемер, Кеннет Туми, я не забыл. Заступиться за гонимого, как же. Ни унции альтруизма в этой одряхлевшей тушке. Я давно тебя знаю.
— Да и твоя тушка тоже выглядит не блестяще.
— Нет? Судят не по словам, а по делам. Пусть попробует сказать это по-немецки. Это ведь теперь стал самый злодейский язык, верно? Меня при его звуках дрожь пробирает.
Очередь двигалась. Хайнцу явно пришлось по вкусу нескрываемое восхищение Вэла. Ein grosser Dichter. Судят по делам, а не по словам.
— Нетронутый, уверяю тебя, — грубо бросил я. — И хорошо выдрессирован.
— Смерть либидо? Милый мой, я встретил в пабе Зигмунда Фрейда с дочерью, веришь ли? Рот его выглядит ужасно. Он был очень польщен, услышав как кто-то рядом рассуждал об эдиповом комплексе. По-английски говорит прекрасно, даже сленг знает. Роскошная публика попадается среди беженцев, правда? — Он подмигнув, толкнул Хайнца локтем.
Я на короткое время сбыл Хайнца с рук, дав ему адрес Вэла и отправив его к нему с чемоданами и ракетками. Предварительно я дал ему достаточно денег на карманные расходы, которые он истратил в основном на билеты в кино на “Белоснежку и семь гномов”. Он был в восторге от этого мультфильма. Он смотрел его семнадцать раз, что сильно улучшило его английский. “Свет мой зеркальце, скажи, — повторял он перед зеркалом в спальне, — я ль на свете всех милее?” Ответ ему был заранее известен. Он мог без запинки перечислить имена гномов. Он фальцетом пел “С песней и улыбкой”. Уолт Дисней хоть и не полностью, но укротил его. Временно.
