— Сержант верно говорит, — сказал мистер Гольдфарб, добрый с хитрецой человек с крючковатым носом, точно сошедший с карикатур “Штюрмера”, — давайте забудем об этом. Но только не раньше, чем завтра утром. А завтра утром я, возможно, позвоню и сниму обвинение. Пусть сегодня ночью он подумает о том, через что нашим людям приходится проходить там, и скажет спасибо британскому народу за приличное обращение.
— Да он сам — еврей, — заметил я.
— Каких только ни бывает, — ответил мистер Гольдфарб.
Содержимое карманов Хайнца было разложено на столе. Помимо мелочи там лежал носовой платок и ключ. Ключ я взял.
— Вот это — самое лучшее, — сказал я сержанту. — Припугните его слегка. Говорите с ним громко, посадите на хлеб и воду.
— Тут вам не нацистская Германия, сэр.
Комната Хайнца имела тот еще вид: окна плотно закрыты, чтобы не дай Бог, не отравиться свежим воздухом, несет различными марками сигаретного дыма, постель не застелена, простыни грязные. В комнате было полно краденых вещей. Как он умудрился притащить их незаметно для меня, я не мог понять, ибо далеко не все из этих вещей можно было спрятать в карман. Было там, к примеру, два чемодана и полевая сумка, золоченые бронзовые часы, портативный радиоприемник и частично съеденный свадебный торт. В одном из ящиков были аккуратно сложены деньги, я их не стал пересчитывать, это заняло бы много времени; другой ящик был наполнен тикающими наручными часами, он их, вероятно, регулярно заводил. В третьем ящике было три британских паспорта. Я тяжело опустился на грязную постель и стал их листать. И тут меня озарила безумная мысль. Хайнц нашел единственный способ выручить своего отца. К сожалению, все паспорта были украдены вместе с дамскими сумочками, наверное, на вокзале Виктории: миссис Хильда Райсеман, мисс Флора Альберта Стокс; доктор Джулия Маннинг-Браун. Доктор — отличный титул подходящий лицам обоего пола. Доктор Маннинг-Браун была врачом, родилась в Лейчестере 9 апреля 1881 года. Рост пять футов шесть дюймов, глаза карие, особых примет нет. На фотографии у нее было довольно доброе выражение: простое лицо с благородным носом, с гордо приподнятым подбородком, гордится, наверное своей профессией, а может быть и полом. Паспорт выдан Его величества генеральным консулом в Ницце. Официальная печать поставлена небрежно, захвачен только самый краешек уголка фотографии. Якобу Штрелеру, как мне было известно, немного за шестьдесят; он довольно поздно стал отцом Генриха Мордехая Штрелера, как именовался этот негодяй в его собственном лежащем тут же паспорте, испещренном орлами, свастиками и сложными словами неимоверной длины. Похоже, порочность была наследственной в этой семье, только у отца она канализировалась с помощью творческого воображения. Какого роста Якоб Штрелер, я не знал, но ведь в Германии метрическая система, и не слишком придирчивый чиновник не станет сверяться с таблицей, чтобы перевести футы и дюймы в сантиметры. Карие глаза? Да они почти у всех карие, за исключением моей дражайшей сестры Ортенс. Карие могут быть самых разных оттенков. Имя Штрелера будет Джулиан Маннинг-Браун; там как раз осталось достаточно места, чтобы вписать одну букву. Проблема только в фотографии.
Я когда-то писал рассказы о спасении добрых людей из страшных мест. Каждому писателю надлежит хоть раз испробовать в жизни то, что он создал в своем воображении. Я готов был предпринять попытку, которая могла бы стать украшением моей биографии. Да еще и избавлюсь от этого проклятого Хайнца. Я посмотрел на часы: 5:05. Все украденные Хайнцем часы показывали то же время. Офис Уильяма Хайнеманна еще открыт. Я собирался посоветоваться с их отделом по связям с общественностью.
