План по спасению Якоба Штрелера из нацистской Австрии окончательно сложился только к третьей неделе августа. Я не стану утомлять читателя отвратительными подробностями моего сожительства с Хайнцем в снятом мною доме на окраине Херни-бэй[516] в июле. Хайнц все это время был любезен, хотя и часто раздражителен, но его сильно утешало то, что девушки на пляже им любовались. Кроме того, он каждый вечер ходил на танцы. В руки полиции он попал лишь дважды, оба раза за драку в пьяном виде. О депортации беженцев-правонарушителей больше не говорили, министерство внутренних дел всерьез готовилось к приему огромного потока преследуемых. Хайнц, кажется, понял английские порядки и немного утихомирился. Вэл Ригли, который целый месяц не хотел мне признаться в том, что не смог совладать с навязанным ему гостем, сплавил его еще кому-то. Некоторое время Хайнц даже находился под своего рода арестом в своего рода концентрационном лагере. Назывался он “Ferienlager[517]” и управлялся “Союзом свободной немецкой молодежи”[518]; находился он под Сканторпом, и все радости молодежного досуга в нем были драконовски принудительными. И там было полно евреев, с содроганием говорил Хайнц. Ворота лагеря охранялись евреями, очень строгими. Они беспощадно били всякого, кто пытался без разрешения уйти за территорию лагеря. Все должны были быть на месте и учиться силе через радость. Хайнц однажды даже попытался удрать оттуда вплавь, но сильные евреи-спасатели, выволокли его обратно на берег.
Первые две недели августа, которые мы провели в моей квартире в Олбани (я начал писать новый роман), Хайнц вел себя прилично и скрытно, и я уже стал опасаться, как бы он чего не замыслил. Денег он не просил. По утрам сидел и читал детские книжки с картинками, в которых двусложные слова были разделены на слоги дефисом для облегченного обучения чтению. Я купил ему портативный граммофон с уроками английского на пластинках, но ему больше нравилось слушать популярные песенки и запоминать их слова. Он потом напевал их в ванной. Обедали мы вместе в довольно дружелюбной обстановке, затем он уходил. Куда? В Хэмптон-корт, на набережной. В кино. Поужинает сосисками с чипсами в Лайонс Корнер-хаус. Ты уже истратил те деньги, что я тебе дал? Нет, еще немного осталось, спасибо, может быть завтра дадите мне еще. Возвращался он тихо, несколько украдкой и не слишком пьяный около одиннадцати вечера.
Миссис Оллереншо, приходившая ко мне убирать комнаты, спросила:
— Вы уверены, что мне не следует убирать его комнату, мистер Туми?
— Не убирать его…?
— Он всегда держит дверь запертой. Он говорит, что привык сам убирать свою комнату и менять постельное белье там, где он жил раньше. Или, по крайней мере, мне так показалось. Он ведь говорит по-английски не так как мы с вами.
— Простите, я как-то не думал об этом. Я пытался сосредоточиться на этом… И сейчас заперто, да?
— Всегда заперто, мистер Туми. Никогда не знаешь, чего ждать от молодых людей. Я знавала одного, он держал у себя в комнате белых мышей, никого к ним не пускал. Может быть, если у вас есть запасной ключ, мы можем заглянуть и узнать, что он затевает.
— Нет у меня запасного ключа. Я всегда оставлял его в замке.
— Ну, значит он теперь у него в кармане.
На лице у нее было три или четыре бугристых бородавки, поросшие седым волосом. Это была добропорядочная тяжело работающая седая женщина, радовавшаяся, когда я отдавал свои поношенные вещи ее безработному мужу.
— Я поговорю с ним, когда он вернется, миссис Оллереншо.
В тот вечер он не вернулся. Мне позвонили из полицейского участка в Сэвил-Роу. Его застукали при попытке украсть наручные часы в ювелирном магазине на Риджент-стрит. Крайне разгневанный я ходил вокруг Хайнца, произнося громким укоризненным голосом Sprechgesang[519], который никому был непонятен, хотя ювелир, родным языком которого был идиш, несколько слов уловил.
— Акцент, — сказал, он, — непонятный мне акцент.
Я обратился к дежурному сержанту со следующими словами:
— Вы должны понять, что у меня нет законных обязательств по отношению к нему. Он беженец, присланный ко мне австрийским евреем, которого я даже никогда не встречал лично. Из чувства сострадания я делал для него, что мог, но теперь мое сострадание иссякло. Пусть с ним разбираются по закону.
— Он не успел убежать, сэр. Он отделается, всего лишь штрафом или предупреждением. Если вы уж приняли его под свою ответственность, придется вам и дальше о нем заботиться. Многим бежавшим из Германии и похожих на нее стран приходят на ум безумные идеи. От ощущения свободы. Никто не захочет обходиться с ним слишком строго. Возможно, присутствующий тут мистер Гольдфарб, пожелает замять весь этот инцидент.
— Это ведь, — всей утробой застонал я, — снова случится.
— А, что, сэр, уже бывало такое?
— Ну, почти, — нерешительно ответил я.
