На всех фотографиях, которые мне показал Фред Холден за рюмкой подогретого “Тио Пепе”, Штрелер был явно похож на библейского пророка: нацисты не настолько владеют чувством юмора, чтобы увидеть в этом насмешку. Я посвятил Фреда Холдена в свой план. Господи, воскликнул он, это ведь очень рискованно. А что иное, если серьезно, можно сделать, чтобы спасти великого человека, находящегося в смертельной опасности, мы ведь не простим себе никогда, если не успеем, ответил я. С прессой не общайся, когда привезешь его, сказал Фред, я хочу стать первым, кто узнает об этом. Ну-ка, посмотрим. Он стал рыться в фотографиях, сделанных им в Стокгольме в 1935 году. Иисусе, вот эта сойдет, если повезет. Это была групповая фотография, где Штрелер был снят с другими лауреатами: Карлом фон Осецки[520] (премия мира), Хансом Шпеманном[521] (премия по медицине и физиологии), Фредериком Жолио и его женой Ирэн Кюри (премия по химии). Штрелер хмуро глядел в объектив камеры, держа в руке большой бокал шнапса. Попробуй ее, подойдет ли по размеру. Я раскрыл паспорт бедной докторши Маннинг-Браун. Фред позвал свою помощницу Кристин, которая виртуозно владела ножницами и клеем. Фотографию законной владелицы паспорта отклеили; затем по ее трафарету бритвой вырезали лицо Штрелера из группового фото. Это ведь противозаконно, хихикала Кристин. Да, ответил я, зато в высшей степени морально. Нужен хоть самый краешек печати министерства иностранных дел, сказал Фред. Он стал прикладывать к наклеенной фотографии Штрелера разного размера рюмки: отдел по связям с общественностью получал изрядные ассигнования для оказания гостеприимства. Не годится, они круглые, а эта чертова печать овальная. Кристин пошла в коридор к электрическому щиту и вернулась с тем, что нужно. Дай Бог тебе здоровья, девочка, это гениально. Мы приложили пробку к фотографии и Фред стукнул по ней каблуком, так что отпечатались полдюйма толстой проволоки. Такой паспорт наверняка вызовет подозрения у Британской иммиграционной службы, но меня волновала лишь эмиграция. Главное посадить его на рейс “Люфтганзы” Вена-Милан, а дальше все будет в порядке.
На следующее утро Хайнц вернулся, крадучись, согнувшись, закрываясь руками от ожидаемых побоев. Он очень испугался, застав меня в кресле с номером “Таймс”, вполне расслабленного и дружелюбного.
— Садись, мой мальчик, — сказал я. — Устраивайся поудобнее и слушай меня внимательно.
Он робко попросил разрешения закурить.
— Возьми мои, — сказал я, чиркая золотой зажигалкой “Данхилл”; я только сейчас понял, что мне повезло, что он ее еще не успел украсть.
— Тебе придется несколько дней пожить в гостинице “Мармион” на Ковентри-стрит, — сказал я. — Я уже туда позвонил и все устроил. Счет пришлют мне. Другие меры также приняты. Если ты еще хоть раз почувствуешь искушение совершить какого-либо рода уголовщину, тебя немедленно отправят назад в рейх, где мой друг Генрих Гиммлер, рейхсфюрер и глава СС и гестапо с по-настоящему тевтонской эффективностью подготовит все необходимое для твоего приема. Ты меня понял?
— Ja, ich versteh[522].
— Я уезжаю на неделю или чуть больше, а квартиру запру. Вернусь в первых числах сентября. Я привезу тебе подарок.
Какой именно подарок, я, естественно, не уточнил. Если бы он услышал, что я собираюсь тайком вывезти его отца, не исключено, что он сразу побежал бы в германское посольство, чтобы их предупредить. Затем, с писательской хитрецой я спросил его:
— Тебе здесь скучно, наверное? Почти, как в том местечке под Веной, как же оно называется…
Герасдорф? Я шучу или сошел с ума? Герасдорф — совершеннейшая задница; Лондон — другое дело, хотя он и полон искушений. Но Герасдорф — да и вообще, загородный дом его отца расположен далеко, в нескольких километрах от Герасдорфа, до него еще долго идти лесом.
— Может быть, у тебя найдутся фотографии загородного дома твоего отца, где отец и, возможно, ты сам сняты на фоне дома? Зная о моей давней преданности твоему отцу и не столь давней преданности сыну, ты понимаешь, сколь дороги мне такие свидетельства вашей счастливой жизни.
— Счастливой? Scheiss. У меня в комнате есть эти фотографии. Он пошел в свою комнату, ища в карманах ключ, но потом вспомнил, что я его забрал. Он посмотрел на меня сперва с нескрываемым ужасом, затем рассвирепел:
— Моя комната принадлежит мне, вы не имеете права, черт побери…
— Ладно, Хайнц, мне все известно. Прими мои поздравления по поводу изрядного количества наворованного добра. Не бойся, я никому не скажу. Я тебя когда-нибудь опишу в одной из своих книг. Я искренне восхищен твоими уголовными ухватками.
Юный дурак расплылся в самодовольной улыбке и подмигнул мне как сообщнику, что было не совсем безосновательно: в конце концов, разве содомия не более смертный грех, чем воровство?
— Фотографии, Хайнц.
