Большинство кодаковских снимков были сделаны с него самого в нарцисских позах, но была и пара фотографий, где он был снят улыбающимся, качавшимся на ветви яблони и прыгающим через забор на фоне дома в нескольких километрах от Герасдорфа. Я быстро запомнил приметы дома: тройной щипцовый фронтон, переднее крыльцо с коническим навесом и деревянной балюстрадой, низкая каменная с бойницами ограда сада, дерево грецкого ореха, куст американской красной смородины. — Прекрасно, — заметил я. — Очень мирно. Это к югу от Герасдорфа? Недалеко от Вены?
Нет-нет, это к северо-востоку от Герасдорфа, на полпути к Зейрингу, такой же вонючей дыре.
— Ну что ж, может быть, ты когда-нибудь еще вернешься туда, а там, кто знает, может и я тебя там навещу.
Никогда не захочу вернуться в эту вонючую дыру, пока я жив.
Чудесный мальчик.
За несколько дней до того, как я смог добраться до Вены через Париж и Берлин, Германия подписала договор о ненападении с Советским Союзом. Это не был договор о дружбе. Позже Сталин скажет: “Советское правительство не могло внезапно представить общественности взаимные советско-германские заверения в дружбе после того, как нацистское правительство в течение шести лет выливало на нас ушаты грязи”.
Знакомый из министерства иностранных дел сказал мне в Орли за рюмкой “Перно”, что это все не так уж и плохо: это ограничивает германскую активность в отношении Польши, попадающей в сферу влияния русских. Война? Никакой войны не будет. Британское правительство не может всерьез относиться к союзническим обязательствам со страной, расположенной так далеко на востоке и не имеющей выхода к морю, так что добраться до нее сложнее, чем до Китая. Чемберлен говорил о создании международной комиссии для обсуждения проблемы “Польского коридора”. Будет еще один Мюнхен, другого выхода нет. Так что, отдыхайте и не волнуйтесь. Погода стоит замечательная.
Я сфотографировал редкие перистые облака из иллюминатора самолета “Люфтганзы”, когда мы приближались к Вене. Я позаимствовал маленький “Кодак” из большого запаса украденных фотоаппаратов, которые Хайнц с гордостью показал мне: он их прятал в своем гардеробе. В венском аэропорту дружелюбные офицеры СС несколько оживляли обычно нудный процесс иммиграционного контроля. Мистер Туми, мистер Туми, кажется, знакомое имя. Какова цель вашего визита в рейх, мистер Туми? Я — писатель, скоро выйдет моя новая книга под названием, я думаю, “Es Herbstet”[523]. Как прекрасно вы говорите по-немецки, мистер Туми. Да, конечно, мне знакомо, знакомо ваше имя. Да, писатель. А в какой гостинице вы собираетесь остановиться в Вене? Я еще и сам не знаю, хотелось бы немного подышать сельским воздухом где-нибудь неподалеку от Вены, возможно в Бад-Фёслау. И как долго вы собираетесь у нас погостить, мистер Туми? Опять-таки, точно не знаю. Мой старый друг рейхсфюрер Гиммлер говорил, что собирается тоже приехать в Вену, чтобы совместить несколько вечеров отдыха с инспекцией местных СС. Очень извиняюсь, мистер Туми, повторите пожалуйста, возможно ваш немецкий не столь уж хорош. Я вынул, чертов дурень, обязательно нужно было выпендриться, мое драгоценное письмо от Гиммлера и протянул его им. Все они прочли его с благоговением, я на время застопорил машину иммиграционного контроля. Офицер СС вернул мне письмо с почтением и даже с некоторым страхом. Он был симпатичный брюнет с редко встречающейся особенностью: глаза у него были разного цвета, только один глаз был карим. Лицо у него было доброе, он, наверное, очень сочувствовал бы жертвам, наблюдая уничтожение людей: меня это уничтожает даже в большей степени, чем вас. С приветствием “хайль Гитлер” и щелканьем каблуков я был выпущен на свободу в увешанную флагами Вену. И я, чертов дурень, хуже чем дурень, автоматически сказал “хайль Гитлер” в ответ.
