Я пошел обратно в Олбани сквозь затемнение и лучи зенитных прожекторов готовый пересидеть войну в позоре. С этого момента до самого конца войны я все время чувствовал пристальную слежку за собой. Человек в плаще за стойкой бара следил за мною, потягивая горькое пиво. Человек за соседним столиком в “Кафе Рояль”, евший густой мясной суп с булочкой, прислушивался, о чем я говорю со своим литературным агентом. Целомудрие было строго вынужденным: любой подцепленный на улице распутный матросик мог оказаться вражеским агентом. Но устрашающий аппарат службы безопасности не мог отнять у меня права на личный патриотизм. Ничто не могло удержать меня от написания самой популярной пьесы 1942 года — “Удар, удар, еще удар”; каждый удар означал разбитое сердце одной из трех сестер: любимой, жены, скорбящей матери, у одной возлюбленный — летчик, у другой — муж моряк, у третьей — сын в армии, но в целом получилась картина в духе Теннисона[538], где волны времени и горя тщетно бились о скалу британской неустрашимости. Бесстыдно схематичная, откровенно сентиментальная эта пьеса полностью отвечала требованиям публики того времени. Но публике требовалось и немного смешного, и ради этого я написал “Боги в саду”, где статуи греческих богов оживают во время воздушного налета и начинают вмешиваться в дела патрицианского семейства, а также грубую армейскую комедию “Вперед!” Хоть я и был отрезан от реалий солдатской жизни, я все же должен был изображать правдоподобные ситуации и диалоги, поэтому я внимательно прислушивался к разговорам солдат в пабах, иногда подхватывая у них подходящие словечки и фразы вроде “ну, еще одну горошину в котел, а там хоть трава не расти” или “вперед, на смерть, и трахнем ангелов” или “армия может вздрючить, но ребенка сделать не может, а если и может, то уж заставить полюбить его точно не в силах”.
Делая подобные заметки потихоньку в баре “Фицрой” в один субботний вечер, я был задержан двумя мужчинами в плащах и котелках. На затемненной улице они меня тихо спросили, чем это я занимаюсь. Делаю наброски к будущей пьесе, которую сейчас сочиняю. Позвольте посмотреть ваши заметки, мистер Туми. Я вижу, вам известно мое имя. Да, сэр, известно. Наконец, после изучения моих заметок на почти совершенно темной улице при тусклом свете карманного фонарика, они мне их вернули, сказав, что все в порядке, но будьте бдительны, сэр. Бдителен к чему?
Уж они-то, силы безопасности, были очень бдительны. Их бдительность ни разу не дала слабины. Меня требовали в Лос-Анджелесе для написания сценария фильма о битве за Британию с Эрролом Флинном[539] в главной роли, но вопрос о хотя бы временном восстановлении моего паспорта даже не обсуждался. Когда в 1943 году я опубликовал свою аннотированную антологию “Дыша воздухом Англии”, о которой генерал Хоррокс сказал, что она должна иметься в кармане всякого умеющего читать солдата, служба Би-Би-Си сочла меня подходящим для небольшого духоподъемного патриотического выступления после воскресного выпуска вечерних новостей, но официально я все еще считался нечистым, и это задание передали Джеку Пристли. Даже Вэл Ригли, поднявший флаг в защиту гомосексуализма перед матерью всех парламентов и подвергшийся аресту за нападение на полицейского, он, проклявший Британию за ее законы о сексе и заявивший, что никакой гомосексуал не может быть истинным патриотом, получил работу в министерстве информации, что-то такое связанное с брошюрами о природе Англии. Это он, разумеется, опубликовал ту самую статью в “Дейли Экспресс”. Вот она, эта статья:
“Что бы вы сделали, если бы оказались во время краткого отпуска в нацистской Германии, в силу любви к природе не следили бы за мировыми новостями и внезапно узнали бы, что Германия воюет с вашей обожаемой родиной?
Первый же сам собой напрашивающийся ответ: я никогда не совершил бы подобной глупости, чтобы поставить себя в подобное положение. Но предположим, что вы совершили столь дурацкую оплошность.
Очевидный ответ: ничего не поделаешь. Они меня интернируют, верно? Посадят в лагерь до самого окончания войны, где я буду тосковать о далекой Англии. Не повезло.
Но ах, дорогой читатель, если вы — знаменитый писатель, как Кеннет Туми, все обернется иначе. Как это и было, в самом деле, с Кеннетом Туми. Нацисты обошлись с ним по-царски. Они были ужасно любезны. Они даже позволили ему вернуться в Англию.
Но сперва, разумеется, он сам должен был оказать нацистам любезность.
Он выступил на нацистском радио. Вернее, на пресловутом пропагандистском рупоре с тошнотворным названием “Свободное радио Британии”. Слова мистера Туми были хорошо услышаны на его охваченной войной родине.
