— Это была, на самом деле, свекровь моей сестры. Она страдала раком в последней стадии и искала смерти. Она хотела уйти на тот свет, прихватив с собой Генриха Гиммлера. Мой спасительный жест был инстинктивным, не думаю, что я должен за него извиняться. В те времена Германия считалась дружественной нам страной.
— Так что там случилось с вашей тещей? — с недоверием спросил худой человек в жестком воротничке.
— На самом деле мать монсиньора Кампанати, епископа Монеты. — Они откинулись назад и внимательно посмотрели на меня. — Она сделала много полезного с опасностью для себя по спасению евреев Германии.
— Этот Эзра Паунд, — сказал полицейский, — вещает из Рима по радио, защищая Муссолини. Он много плохого сказал о Великобритании. А вы его цитировали.
— Он считается великим поэтом. Он написал стихотворение, которое я цитировал, после великой войны.
— Вы считаете, — спросил майор де ла Варр, — Великобританию старой беззубой сукой? И эту цивилизацию, э-э, провалившейся?
— До некоторой степени, да. Если бы у Британии еще оставались зубы, она показала бы их Гитлеру намного раньше. И да, нашей цивилизации нечем особенно гордиться. Чернокожие и смуглокожие рабы, непреодолимая пропасть между правящим классом и управляемыми. Можно сказать, что некоторые цивилизации провалились еще в большей степени. Наша тоже провалилась, но некоторые провалились еще больше. Например, наша союзница Франция…
— Мы не желаем слышать о Франции, — сказал лысый. — Да и вообще, — окинув взглядом своих коллег, добавил он, — я полагаю, что мы уже услышали достаточно. Некоторые фыркнули в ответ.
— Я лишь отвечал на вопросы, — ответил я. — Могу я теперь сам спросить: что вы собираетесь со мной делать?
— Я так понял, — заметил майор де ла Варр, — что вы довольно быстро подали заявления в различные правительственные инстанции, в которых изъявили желание помочь обороне страны любым доступным вам способом. Каким именно способом, — спросил он, — вы могли бы помочь?
— Я так понимаю, что к строевой службе я непригоден. Меня и в прошлую войну забраковали. Проблемы с сердцем. А теперь мне под пятьдесят. У меня есть некоторый опыт в кинематографии. И я могу писать.
— Мы слышали про ваши писания, — сказал тот, что крутил рукою очки. Теперь он их надел.
— Вы полагаете, что вам можно верить? — спросил майор де ла Варр. — Где гарантия того, что вы не начнете сочинять подрывные акростихи, анаграммы и тому подобное?
— Вы, кажется, намекаете на то, — задушевным тоном ответил я, — что я и вправду собираюсь помогать врагу. Это пахнет обвинением в государственной измене. Мне кажется, я должен требовать извинения.
— Вы — не изменник, — сказал лысый со свирепым лицом, — вам для этого недостает смелости, ясное дело. Но вы наивный простак, которого изменники могут использовать. Вам ваша шкура дороже долга перед страной.
— Значит, по-вашему, я должен был отказаться участвовать в радиопередаче, — горячо возразил я, — и подвергнуться длительному интернированию? На пять лет, на десять, кто его знает на сколько? Что бы вы сделали на моем месте?
— Прежде всего, мы никогда бы не поставили себя в такое положение, — заметил человек в жестком воротничке. Остальные фыркнули.
— Нет, поскольку вы не связаны чувством долга перед мировой литературой. Так что же именно вы со мной сделаете? Интернируете меня не как изменника, но как опасного простака? Отрубите мне голову в Тауэре, черт побери, чтобы от меня избавиться?
Теперь заговорил человек до сих пор молчавший, удивительно миловидный, хотя какое это имело значение; кажется, представитель министерства внутренних дел:
— У нас пока нет распоряжений об интернировании британских подданных. Такие вещи сразу не делаются, это занимает какое-то время. Другое ваше предположение, как вы понимаете, безответственно и легкомысленно. Но полагаю, что вы достаточно умны, чтобы осознать тот вред, какой вы нанесли.
— Вы имеете в виду мою неудачную дерзкую попытку? Или довольно безобидную сделку с нацистским министерством пропаганды?
— Никакая сделка с врагом не может быть безобидной, — изрек майор де ла Варр.
— Да и ваше прошлое в целом, — сказал человек из министерства внутренних дел.
Я не совсем понимаю все эти ваши итальянские связи.
Я поглядел на него, разинув рот от удивления. Затем сказал:
— Моя семья принадлежит к католической церкви. Католическая церковь в отличие от англиканской является международной организацией. Нет ничего необычного в том, что католические браки переходят национальные границы. К тому же, Италия — нейтральная страна.
— Недолго ей осталось быть нейтральной, — заметил майор де ла Варр. — Да она и уже не вполне нейтральна. Еще что-нибудь на него имеется, Флетчер? — спросил он полицейского, имевшего полное досье.
