— А что вы делали в Париже? — спросил майор де ла Варр.
— Навещал Джеймса Джойса. Ирландского писателя. — Я им все выложил. — Явного нейтрала в последней войне несмотря на его британский паспорт. Учившегося у иезуитов. Автора “Улисса” давно запрещенного по причине непристойности. Он обещал подарить мне экземпляр “Поминок по Финнегану”. С автографом. Великий экспериментальный шедевр. Конфискован на таможне для исследования. Уверяю вас, что это не шифровка. Черт побери, он издан “Фабером и Фабером”.
Все сделали пометку.
— Начнем с самого начала, — сказал худой мужчина. — Что вы делали в Австрии?
— Я уже совершенно ясно написал в объяснительной записке, что пытался организовать бегство Якоба Штрелера. Писателя. Нобелевского лауреата.
Похоже, никто о нем не слыхал. Разозлившись, я добавил:
— Я понимаю, что литература не является вашей специальностью, джентльмены, но полагаю, что имя Якоба Штрелера должно быть вам знакомо. Я пытался исполнить свой долг перед мировой литературой.
— Почему, — пискнул маленький человечек, крутивший в левой руке очки, держа их за дужку, — вы не попытались вывезти его раньше? В конце концов, мы ведь были на грани войны.
— Ко мне был прислан его сын. Я решил, что сыну необходим отец.
— Стало быть, — сказал он, продолжая крутить очки, — вы сделали это не только лишь ради мировой литературы. — Коварный и мерзкий вопрос. — Каким образом вы полагали вывезти этого типа Штрелера?
— У меня был поддельный паспорт для него.
— Британский? — спросил майор дела Варр.
— Боюсь, что да. Другого способа не было, я полагаю.
— Где этот паспорт? — спросил человек с жестким воротничком.
— Спрятан в стопке старых номеров “Панча”, которые Штрелер обычно читал в уборной.
— Оставлен там для того, чтобы какой-то нацистский агент смог им воспользоваться. Понятно, — произнес тот же человек. — Но сперва расскажите, как вам удалось получить этот паспорт.
— Он был похищен. Сыном Штрелера. Он его украл. Он крайне нуждался в отцовском присмотре. — Было сделано множество пометок.
— Где сейчас находится герр Штрелер-младший? — спросил человек, улыбавшийся лишь левой половиной рта, сплетя пальцы.
— Полагаю, что он интернирован. Я оставил его в гостинице, отправившись за его отцом. Он попал в какую-то непонятную историю. Двое мужчин, пришедших сообщить мне об этом, были не слишком словоохотливы. Но слава Богу, что я от него избавлен.
— У нас имеются копии стенограммы, — сказал майор де ла Варр, — вашего, э-э, интервью. Она составлена по передаче радиостанции, нагло именующей себя Британским Свободным Радио. Вещающей из Берлина. А вы тем не менее утверждаете, что находились в Вене.
— Это несомненно было в Вене. По кабелю, по кабелю. — Почему я вдруг запел это, до сих пор не могу понять. Были сделаны еще пометки.
— Вы осознаете всю серьезность обвинения в содействии врагу? — спросил майор дела Варр. — Вы очень содействовали. Держались с ними по-дружески. Старый друг режима. Вы, э-э, поносили премьер-министра. Вы сожалели о войне. Вы говорили о необходимости, э-э-э, любить.
— Ваши исследователи явно не заметили хитро спрятанные акростихи, — сказал я.
Посмотрите ваши стенограммы. Один из них, который я выдал за цитату из Марка Аврелия читается “FUCK THE BLOODY NAZIS”[536]. Другой содержится в моем последнем заявлении. Начинающемся словами “Пусть ваши сердца” и заканчивающимся “учитесь любить”. Я думаю, что вам, джентльмены, не составит труда это расшифровать. — Они расшифровали. Полицейский с толстым досье справился раньше всех:
— May Hitler rot in hell.[537]
— Аминь, — сказал я. — Комиссия или трибунал или суд, наверное начав день с кроссворда в “Таймс”, едва заметно улыбнулись моей находчивости. — Я полагаю, что нацисты его тоже расшифровали. Они не глупее вас, джентльмены. — Этого мне говорить не следовало. — А вы говорите, что я содействовал врагу.
— На самом деле, — сказал лысый человек свирепого вида с удивительным голосом, — вы просто говорили непристойности. Вы могли бы выразить свое э-э-э тайное отвращение к нацистам, не прибегая к площадной брани.
— Вы сами лишь только что обнаружили, — ответил я, — что там содержится зашифрованная площадная брань. Тем не менее я считаю, что это единственно подходящий язык для обращения к нацистам.
— Я подумал, — сказал лысый, — о том, что какая-нибудь почтенная английская леди услышит вашу передачу, прочтет ваше зашифрованное сообщение и ее чувства приличия будут оскорблены. — Он говорил это серьезно, совершенно, абсолютно серьезно.
— Это ведь был не первый ваш визит в нацистскую Германию, — заметил полицейский.
— Как вам несомненно должно быть известно, я был в Берлине на кинофестивале, где демонстрировался фильм, поставленный по моему роману.
— Согласно одному из рапортов вы спасли жизнь Генриху Гиммлеру. — Члены комиссии при этом зашевелились, но не от ужаса, а из плохо скрываемого уважения. — Спасли его от пули неудачно покушавшегося на его жизнь.
