Я не сомневаюсь, что убежденность британской службы информации в моей неблагонадежности еще более укрепилось, когда Уильям Джойс известный под прозвищем лорд Гав-Гав[542] начал вещать по нацистскому радио. Было решено, что Джойс — изменническая фамилия, а о моей дружбе с Джойсом, имевшим скверную репутацию по двум или трем причинам, было известно. Смехотворные радиопередачи Эзры Паунда из Рима тоже очень хорошо вписывались в общую картину. С другой стороны, в интеллектуальных кругах на меня стали смотреть как на героя-неудачника: длинное эссе Херцога в “Горизонте” о величии Штрелера, которого теперь считали погибшим, помогло мне. Я мог ходить в пабы, такие как “Йоркминстер” и “Таверна Фицроя” и угощать полпинтой пива явно уклонявшихся от призыва в армию мужчин с сальными волосами в грязных плащах с карманами, полными книг. Всю войну я оставался в Лондоне, тушил “зажигалки”, сдавал барахло в “Красный крест” (пригодилось и наворованное Хайнцем), питался в ресторанах Сохо требухой, иногда бывал и в опасности, но нечасто. Я мог бы и уехать в безопасную деревню, но не хотел ходить отмечаться в полицию подобно малолетнему правонарушителю или вражескому чужестранцу. Лучше уж остаться под бомбами в своем убежище в Олбани. Ортенс прислала мне две продуктовые посылки, их при пересылке истыкали винтовками. Она также прислала мне каталог своей нью-йоркской выставки 1943 года — несколько работ в камне, несколько — в бронзе, очень много — в нарезанном и искореженном алюминии. Казалось, что ни одна из ее работ не была во славу жизни. В 1944 году я узнал, что мой племянник Джонни находится в рядах Пятой армии в Италии, служит оператором в группе кинохроники. В 1945 моя племянница Энн вышла замуж за преподавателя сравнительной литературы Колумбийского университета. Я почувствовал приближение старости.
Странно, но более всего скрашивал мое одиночество мой покойный брат Том, чей голос сохранился в записях на пластинках, голос хорошего человека, противостоящего ужасам мира простым юмором. Его присутствие ощущалось мною так, будто он был жив, когда я слушал его монологи и всякий раз плакал, когда речь шла о героизме в монологе “Брось это”, в котором ужасно простуженный человек комически обыгрывает свои мучения. Я знал, что рай существует, хотя бы для таких людей как Том. Я знаю, что такое же говорится о перегруженных и полуголодных осликах в Северной Африке.
Я уже устал от собственного голоса. Передаю слово Ховарду Такеру, автору одной из первых книг о Карло. У меня имеется его разрешение на воспроизведение его рассказа, который изложен в следующей главе. Плата за это оговорена и будет выплачена.
26 апреля город Верона, издавна связанный с романтической историей Ромео и Джульетты, попал в руки американцев. Ничего романтического в этом в то время не было: многие исторические здания были разрушены бомбардировками союзников, и немцы тоже внесли свой вклад в общий хаос, взорвав все семь мостов через Адидже до подхода американцев. Всей наглядной документацией печального состояния этого прекрасного города мы обязаны бесстрашному кинооператору капралу Джонни Кампанати и его коллегам. К сожалению, они не смогли быть 27 апреля в Генуе, чтобы запечатлеть триумфальное занятие американской армией этого великого древнего порта, подготовленное героическими итальянскими партизанами, успевшими занять значительную часть города еще до прихода американцев. Не смогли они запечатлеть для потомства и бесславный конец Бенито Муссолини. Джип со съемочной группой, ведомый бесстрастным жующим жвачку Фрэнком Шлитцем из Бруклина и несший Джонни, лейтенанта Майера (из киношной семьи основателей студии MGM) и сержанта МакКрири[543] (не состоящего в родстве с суровым и энергичным командующим 8-й армией) продвигался вместе с танковыми силами 5-й армии по виа Эмилиа, готовясь к захвату Пьяченцы, находящейся на полпути из Пармы в Милан.
