— С меня довольно. Я не вижу какое это имеет отношение к ведению войны.
Он бросил щипцы на колоду для разделки туш. Его помощник уставился на него, разинув рот. — Поп правду говорит, бедная девка ни в чем не виновата. С меня довольно.
— Ты понимаешь, что говоришь, Ленбах?
— Да. Довольно, я понял, довольно. А вы поняли? По-моему, нет. Поищите кого-то другого для такой работенки.
Он вышел, тяжело ступая. Когда дверь приоткрылась, Карло увидел за нею солдата в каске и длинной серой шинели с винтовкой, с топотом удалявшегося по каменным плитам коридора; изо рта у него шел пар. Дверь захлопнулась. Допрашивающий не приказал арестовать Ленбаха. Вместо этого он обдал Карло убийственным взглядом.
— Вы понимаете, что мы можем с вами сделать? — спросил он.
— О да, — ответил Карло. — Замучить меня, убить, пригвоздить к дверям собора, как Лютер свои девяносто два тезиса. Ну что ж, валяйте. Дьявол не победит. Лютер знал это, хоть и был раскольником. Но ваш arme Leute[548] забыл и Лютера, и Гете, и Шиллера, и Иоганна-Себастяна Баха и всех остальных настоящих немцев. Господи, да что же у вас осталось? Ради всего святого, за что вы воюете?
Все это, как мне представляется, было сказано, если было, на хорошем живом немецком. Девочка очнулась, посмотрела широко раскрытыми от удивления, а затем от страха глазами, выплюнула кровь и завизжала. Карло встал и принялся успокаивать ее, отстегнул ее от кресла, локтем оттолкнув в сторону привязавшего ее бандита.
— Stimmt[549], — сказал допрашивающий. — Скажем так, genug до вечера. Даем вам, монсиньоре время на размышление.
— А теперь Mittagessen[550], — сказал Карло. — Особое угощение для Herrenvolk[551], ибо сегодня праздник рождения знаменитого и опасного еврея. Придется вам признать, что Адольф — весьма никудышная замена Иисусу. Помоги вам Бог в его неизреченной милости вернуться в общество живых.
Он обнял дрожащую хныкавшую девочку.
— Погляди, — сказал ей допрашивающий, — что сделал с тобой твой святой епископ. Можешь винить Иисуса Христа и своего святого епископа в тех муках, что ты уже вытерпела и в тех, что тебе еще предстоит вытерпеть. Когда мы с тобой покончим, будешь беззубой как твоя бабка.
— Я знаю обеих ее бабок, — сказал Карло, — они обе до сих пор могут разгрызть мозговую кость.
Он фыркнул на подручного бандита, чтобы тот открыл дверь, при этом обняв девочку и пытаясь согреть ее в холодном подвале теплом собственного тела. Затем он повернулся к допрашивающему и улыбнулся. Затем сказал Аннамарии:
— Скажи, что прощаешь его за то, что он сделал и за то, что еще сделает. Скажи ему, дитя мое.
И девочка, насколько позволяли ей истерзанные десны и распухшие губы, произнесла как на уроке закона божьего:
— I vostri peccati vi saranno perdonati.[552]
Было бы хорошо завершить описание этой сцены слезами разрыдавшегося бандита и гестаповского допрашивателя, бросившего свою страшную работу. Но все что нам известно, это лишь нежный голос ребенка с истерзанным ртом, произносящий слова прощения в ледяном пыточном застенке в день Рождества. Это и можно считать триумфом.
Карло был хорошо осведомлен о местонахождении Джанфранко де Бозио и группы Феделе.
Другой, более запутанный эпизод из военных времен епископа Монеты был связан с группенфюрером СС, которого рейхсфюрер Гиммлер назначил ответственным за вывоз в рейх и уничтожение путем рабского труда и последующей ликвидации еврейского населения северной Италии. Этот функционер по имени Хельмут Либенайнер, худой бескровный язвенник, был до войны директором школы в Вестфалии. Какое-то время он служил комендантом лагеря в Ораниенбурге, где изобрел еще более жестокий способ истязания с помощью Stahlruten[553], чем использовали СА, до этого распоряжавшиеся лагерем, за что и получил повышение. Он был очень деловым и собирался сделать свое пребывание в Монете недолгим, но продуктивным. Все имевшиеся в его распоряжении людские ресурсы, должны были сконцентрироваться не только на облавах на евреев, но и на публичном издевательстве над священниками, монахами и монахинями перед их принудительной отправкой в каторжные лагеря. Публичное принудительное обнажение монахов одного из францисканских монастырей на холодной площади (дело было в январе) обнаружило бы наличие у многих из них ритуального обрезания. Неясно пока было, что делать с епископом Монеты. Он несколько раз предлагал себя в виде жертвы во время публичных повешений в наказание за терроризм, но пока его предложение принято не было. Ничего, еще успеется.
