— Моя цивилизация есть продукт христианства. А у вас, нацистов, нет ничего кроме собачьего лая и дурацких маршей. Все что вы имели от Священной Римской империи, вы по-идиотски вымарали. Но бессмысленно обращаться к вашей персоне. Я забочусь лишь о вашей душе.
Чтобы добраться до души Либенайнера Карло Кампанати позвал двух партизан, один из которых, Джузеппе Киноль, работал забойщиком скота, а другой, Энрико Трамонтана — гробовщиком. Оба были грубого вида мужики, хотя и не жестокие по натуре.
При их появлении Карло обратился к Либенайнеру:
— Все будет очень просто. Вам будут выкручивать за спиной руку почти вплоть до перелома. Когда боль станет нестерпимой я буду просить вас подвергать поношению, проклятиям и отречению вашу нацистскую веру и чудовищ ее представляющих. Тогда боль прекратится. Я знаю и вы знаете, что вы совсем не будете верить в то, что вы говорите, вернее, кричите. Это будет лишь средством прекратить боль. Но услышать слова отречения и осуждения — это уже кое что. И для меня, и для вас. Вы эти слова произнесете впервые.
— Я не произнесу их. Вы — дурак.
— Вы их произнесете.
И он их произнес. Выблевав завтрак в парашу, взмокнув от боли и унижения, Либенейнер, кажется, простонал какую-то древнегерманскую молитву о прощении. Карло участливо и с интересом слушал.
— Вы молитесь, — сказал он. — Кому? Адольфу Гитлеру? или какому-нибудь вагнеровскому божеству? Что-то мне незнаком тевтонский древесный бог по имени Scheiss. Но не удивлюсь, если таковой имеется.
У нацистов нет большого опыта мученичества. На четвертый день этой реабилитационной терапии, когда Джузеппе Киноль был готов к безвредному, но крайне болезненному выкручиванию руки, Либенайнер сказал, что это излишне: он вполне готов поносить свою веру и расу, и хозяев без всякой пытки. Ведь епископ, в конце концов, добивается от него произнесения формул отречения, а не боли. Ведь как христианин он не хочет причинять боли. Карло печально покачал головой.
— Если боль причинять регулярно, — сказал он, — а так оно и будет до тех пор пока я считаю нужным, вы все более и более станете осознавать необходимость отождествления себя с какой-либо личностью, реальной или мифической, которая страдала от боли еще худшей, чем вы сами. Такое отождествление всегда необходимо в долгой истории религиозных преследований. Это и возвышает страдание, и облегчает его. К сожалению, у вас, нацистов, нет настоящей истории гонений. Хорст Вессель? Ничтожество. Бандиты, получившие пару зуботычин в уличных драках с коммунистами? Гитлер в тюрьме? Нет. Нацист в страдании находится в положении, к которому его вера его не готовит. Вот в чем ваша проблема. Bene, Giuseppe. Adesso comincia la tortura.[554]
Либенайнер завизжал.
— Я ненавижу Гитлера, нацистская вера бесчеловечна, немцы не раса господ, прекратите Христа ради!
Джузеппе остановился.
— Так что вы сказали? — спросил Карло.
— Ублюдок. Грязная свинья, варвар. Грязный гребаный варварский гнилой ублюдок.
— Эти слова, — заметил Карло, — вы, наверняка, слышали от избитых вами противников вашего режима. Видите, даже у людей, которых вы презираете, можно кое-чему научиться. Я заметил, что вы в вашей тираде назвали имя Христа.
— Это был просто крик. Это не… Меня сейчас вырвет.
— Поблюйте, сын мой.
Пока Либенайнер давился, Карло с отвращением просматривал стопку глянцевых фотографий крупного формата. На них были изображены свидетельства нацистских злодеяний в лагерях смерти. Нацисты сами создали все эти свидетельства. Их философия внушила им, что никакого злодейства в этом нет. Так погибли все враги блаженной тьмы. Фотографии эти были оставлены в доме на виа Джузеппе Верди, где находился штаб СС. Это был духовный документ. Именно поэтому он и попал в руки духовного лидера местной общины, который теперь попыхивал одной из последних оставшихся у него в запасе тосканских вонючих сигар.
— Я вам их оставлю для ознакомления, — сказал Карло, когда бледный взмокший от испарины Либенайнер снова сел на край койки. — Вы почувствуете нечто, чего до сих пор не чувствовали — определенного рода родство с некоторыми из этих жертв. Разумеется, ваши страдания — ничто по сравнению с тем, что выпало на их долю. Кстати, война, можно считать, кончилась. Пятая американская армия в Милане. Русские под стенами Берлина. Вы, наверное, не захотите мне верить. Но если я вас сейчас освобожу, вы наверняка будете растерзаны в клочья итальянскими гражданами, освободившимися от вашего тошнотворного ига. Ну что, выпустить вас? А-а, теперь вы мне верите. Считайте, что вам повезло, что попали в мои руки. Я уверяю вас, что вы отсюда не выйдете, пока не исправитесь. Я снова зайду к вам сегодня вечером. И доброго Энрико прихвачу с собой. Славный парень, здоровяк, но мухи не обидит. Ах, только подумать, чем вы вынуждаете нас заниматься.
