Союзнические бомбежки серьезно повредили железнодорожную линию, соединявшую Монету с Тренто, поэтому группенфюреру Либенайнеру приходилось ездить из города в город на “опеле”. Он не любил ездить на машине, имея слабую конституцию; его легко укачивало. Выехав из Меццоломбардо, он вынужден был приказать водителю остановиться ненадолго, чтобы поблевать на обочине. Пока он давился сухими спазмами, его схватили партизаны из группы Феделе. Водителя закололи и труп его бросили в кювет, предварительно сняв с него униформу. Она вместе с униформой группенфюрера пришлась почти впору двум партизанам из Больцано, для которых немецкий был родным языком. “Опель” поздно вечером подъехал ко дворцу епископа Монеты. С грубыми окриками по-немецки из машины вытолкали человека в сером исподнем и ввели во дворец. Его там уже ждали. Мнимый группенфюрер Либенайнер пришел в городскую штаб-квартиру СС, предъявил свои бумаги, сказал, что никаких срочных планов по облавам Judenscheiss Монеты нет, затем со словами “хайль Гитлер!” распрощался. Горькая ирония заключалась в том, что мнимый группенфюрер вместе с водителем были вскоре в клочья разорваны гранатами партизан из группы Дилидженцы на дороге возле Камполасты. Документы Либенайнера были найдены на теле, которое невозможно было опознать, и Либенайнера списали в убитые. Были кровавые карательные рейды, но в Монете никто из невинных не пострадал.
Настоящий же Либенайнер был помещен в вырубленную в скале камеру в подвалах епископского дворца. От холода он там не страдал. На него надели шесть пар принадлежащего епископу американского шерстяного нижнего белья, много пар толстых альпийских чулок, меховые сапоги, бобровую шубу и шапку из того же меха. У него был матрас и восемь одеял. Ему даже выделили ведро в качестве параши, умывальник и полотенца. В камере у него имелось электрическое освещение и библиотека, составленная исключительно из книг великих немецких авторов, запрещенных нацистами. Были там и стихи Гейне, а также и романы знаменитого австрийца Якоба Штрелера, нобелевского лауреата по литературе 1935 года. Либенайнеру не разрешалось пользоваться газовыми или электрическими обогревателями, поскольку он мог использовать их в качестве оружия против других или против себя самого, но Карло приносил с собой электрический обогреватель всякий раз, когда приходил беседовать с ним, что обычно занимало около трех часов ежедневно. Обычно Карло сам приносил ему блюда, которые были хороши настолько, насколько позволяли скудные времена: густой овощной суп, жареного кабана, тушеного кролика или зайца, славного местного вина, граппу; кофе не приносил, поскольку его не было. Можно лишь догадываться о содержании их бесед, но о намерениях Карло догадываться нет нужды: он хотел обратить убежденного нациста в свободное человеческое существо.
Задача его оказалась куда сложнее, чем он мог представить. Казалось, что нацистская Германия преуспела в создании человеческих существ нового типа, отрекшихся от прав и обязанностей свободы и морального выбора, готовых подчинить абстракции политической системы реалии человеческой жизни, беспрекословно повиновавшихся, способных совершать по приказу свыше самые чудовищные злодеяния без всяких угрызений совести; их чувство удовлетворения было отраженным или коллективным, их вера была мистической и не поддающейся никакому разумному ограничению. И тем не менее этот человек Либенайнер, который, между прочим, когда-то преподавал английский язык, разбирал стихи Шелли и монологи Шекспира, любил музыку и рыдал по случаю смерти своей любимой собаки Бруно, и у которого была жена и дочь, которых он, по его словам, обожал и страшно тосковал по ним, должен был считаться созданием Божьим, подлежащим христианскому искуплению. Карло беседовал с ним по-английски.
— Вы говорите, что любите вашу жену.
— Да. Я обожаю ее.
— Если бы выяснилось, что она, как вы выражаетесь, принадлежит к еврейской расе, вы по-прежнему любили и обожали бы ее?
— Разумеется, нет.
— Значит, комплекс глубочайших человеческих чувств, то, что даже вы готовы назвать духовной сущностью существа, может быть немедленно стерто по требованию вздорной догмы?
— Я не понял ваших слов. Вы говорите слишком быстро.
— У Шекспира есть строчка, вам она должна быть знакома:
Вы согласны с этим?
— Я люблю мою жену. Она — не еврейка. Она никогда не будет еврейкой. Следовательно, я всегда буду ее любить.
— Что значит — быть евреем?
— Принадлежать к расе, считающей себя избранной их племенным богом, возвысившим их над другими народами. Эта раса обладает особыми физическими и умственными свойствами. Ее кровь отличается от арийской крови. Она объявила войну арийской культуре. И поэтому она должна быть уничтожена.
