Проницательный читатель уже заметил руку Туми в написанном выше. Сочинять легче, чем дословно копировать. Я, возможно, и плохой писатель, но врать и сочинять умею лучше Ховарда Такера. Будучи в отличие от писателей его сорта не столь верным подтверждаемым фактам, я могу позволить себе предаться свободной фантазии, которая часто оказывается правдой. Главное же, что я хочу сказать в своей хронике — это то, что Карло в отличие от меня был настоящим борцом.
Тот факт, что я не сражался и должен был искупить некую вину, не совсем измену, но нечто позорно антипатриотическое, был облечен в официальную форму, когда я получил приказ непосредственно из канцелярии премьер-министра посетить с парламентской делегацией Бухенвальд 21 апреля 1945 года. Мог ли сам глава правительства отдать такой приказ? Наверное, да: война еще не окончилась, мы все были вынуждены подчиняться приказам. Почему приказ был дан нашим великим военным лидером, как его часто называли, объяснил мне Брендан Брекен[558], министр информации, полный энтузиазма моложавый человек с рыжими волосами и скверными зубами, которого многие считали внебрачным сыном Уинстона Черчилля. Он позвонил мне 18 апреля чтобы сообщить о том, что премьер-министр заметил в частной беседе за обедом, что позор нацистских лагерей, как он их называл, должен быть документирован в книге и, вероятно, долг такого писателя как Кеннет М. Туми, разбогатевшего на поставках популярного чтива, но явно не спешащего вернуть долг британскому народу, читающему его книги, послужить стране написанием книги о лагерях, которую правительство Его величества, должно опубликовать. Брекен сказал, что собирается прислать мне всю доступную документацию вместе с фотографиями, от которых меня затошнит, и что я должен вылететь в Веймар военным самолетом с несколькими специально отобранными членами парламента, чтобы воочию увидеть позор нацизма прежде, чем американцы уничтожат все вещественные доказательства. Генерал Эйзенхауэр, добавил он, разделяет мнение премьер-министра, что это — дело писателя взять на себя этот труд, и что, вероятно, я и есть этот самый писатель.
— Невозможно, — ответил я, — приказать мне написать книгу.
— Ну, это само собой разумеется, старина, — сказал Брекен, — но общее мнение таково, что вы хотите ее написать, учитывая все обстоятельства. В конце концов, вы не благоухаете розами, мягко говоря. Как бы то ни было, так считает премьер-министр. Я пришлю вам эти материалы. С вами свяжутся и сообщат о времени и месте встречи. Счастливого пути.
Ни с кем из членов парламента, летевших вместе со мной, я знаком не был. В Веймаре в офицерской столовой американской армии нас накормили обедом из поджаренной рубленой ветчины и фруктового желе с безалкогольными напитками. Пока мы ели, американский военный врач ознакомил нас с такими статистическими данными, которые не повредили бы нашему аппетиту. Лагерь был создан в 1934 году. Рассчитан примерно на сто тысяч интернированных. На 1 апреля 1945 года в нем находилось 800,813 человек. Прямо перед приходом американских сил 11 апреля немцы эвакуировали более двадцати тысяч, чтобы хоть немного улучшить общую картину. Интернированными вначале были немецкие политические узники и евреи, затем рейх расширил их категории, но, в основном, это были евреи из Чехословакии, Польши и так далее. Лагерь был скверно спланирован и скверно содержался. Простые деревянные бараки с земляным полом, без окон, без канализации. К 1 апреля 1945 года число уничтоженных насчитывало 51,572 человека. От нацистов остались подробные записи. Грязь и вонь до сих пор невыносимая, несмотря на энергичные меры по очистке, предпринятые американцами. Остальное мы увидим сами.
Мы увидели. Как и группа гражданских немцев из близлежащего Веймара. Эти немцы одеты были невзрачно, но тепло, никто из них не выглядел истощенным. Никто из них не отличался от обычной лондонской публики, какую можно увидеть в автобусе. Они говорили schrecklich и entsetzlich и grauenhaft[559] и тому подобное, приличные обыкновенные люди, столкнувшиеся со свидетельствами прошлых ужасов, совершенных другими. Одна женщина давилась в носовой платок. Вел их старший сержант, жевавший какую-то пахнувшую лекарством конфетку и говоривший на милуокском диалекте немецкого, иногда вставляя английские слова типа “чертовы колбасники”, “убийцы, выродки” и тому подобное.
Среди членов парламента был один упитанный тори, очень крупный, бывший регбист, без конца повторявший “Боже милостивый”, как будто его принуждали пить скверный порт. И в самом деле, что еще тут можно было сказать.
— Здесь, — сказал полковник, бывший нашим гидом, — был бордель для привилегированных несемитских узников. Мы обнаружили в нем пятнадцать женщин, когда прибыли сюда. Узницам женских лагерей обещали лучшие условия, если они согласятся на эту работу. Этим пятнадцати повезло, что их не убили, остальных всех убили. Сейчас мы используем это помещение в качестве временного госпиталя для особо тяжелых случаев дистрофии. Вот как эти.
