Или что-то в этом роде. Лишь после целого месяца этой благой пытки до Либенайнера дошло, что его место среди жертв, и что философия жестокого господства никак не поможет облегчить его страдания. Ему было видение распятого Адольфа Гитлера — обнаженного, с бледным пивным брюшком, с усиками и челкой, кричавшего “Эли, Эли лама савахфани?” Видение было, разумеется, нелепое. Гитлер по определению не мог быть распятым. Однако он, Либенайнер, верный слуга фюрера не мог получить у фюрера никакой метафизической или теологической защиты от мучений телесных и унижения души. Фюрер бросил его на произвол судьбы. Джузеппе Киноль нечаянно сломал-таки ему руку. Он упал в обморок. Епископ по этому поводу долго и громко сокрушался. Привели доктора Праца, который вправил руку и наложил гипс. Пытку временно прекратили. Карло терпеливо ждал, когда Либенайнеру будет освободительное видение. Он знал, что признаком духовной перемены является череда ночных кошмаров, когда снится ад, который затем сменяется откровением света. Однако проблема души Либенайнера была в том, что ничего душевного в нем не было. Вся его душа состояла из примитивной философии, такой как нацизм. И в тоже время это была душа человеческая, творение Божие. Бог любил свое творение. Он любил Либенайнера. Все чего он хотел от Либенайнера, это — такой ответной любви (ведь даже фамилия его происходила от слова “любовь”), на какую он только был способен, благодарности за дар свободы морального выбора, минимального сострадания к другим, смирения. Карло каждое утро приносил Либенайнеру завтрак: козье молоко, минеральную воду, хлеб, повидло — и расспрашивал про его сны. Однажды утром Либенайнер сказал ему, что ему приснилось будто он умер.
— А-а. Ну, официально вы и есть мертвец.
— Я видел свое мертвое тело. Это было на огромном поле битвы. Я видел сверху свое тело и тысячи других тел. Я плакал.
— Вы плакали только над своим телом или над всеми телами?
— Я не знаю. Я плакал. Это были тела моих павших товарищей.
— Вы же не могли видеть, что это ваши товарищи. Это были просто мертвые человеческие тела. И тем не менее это были ваши товарищи.
— Там были и женщины. Обнаженные. Все были обнаженными. Я не мог перестать плакать. Я проснулся с мокрыми глазами.
Карло посмотрел на него добро. Либенайнеру не дозволялось бриться с того дня, как он был доставлен в епископский подвал. И волосы у него были нестрижены. Ему регулярно давали теплую воду для мытья, так что псиной от него не несло, если не считать духовной вони, которая, как обнаружил Карло, исходила от всех нацистов, встречавшихся ему, даже от тщательно вымытых и надушенных одеколоном. Зло и тупость имеют характерный запах, но часто было трудно сказать, чем несло больше. От Либенайнера теперь не очень воняло. С нестрижеными волосами и отросшей темно-каштановой с проседью бородой он вполне бы сошел за нацистский стереотип еврейского интеллектуала.
— Вы скоро отправитесь домой, — сказал Карло. — Как-нибудь. До Мюнстера далеко. Да и мало что осталось от Мюнстера. Молюсь о том, что ваша жена и дочь живы. Представьте только, какой радостью будет для них увидеть восставшего из мертвых мужа и отца.
— Война кончилась?
— Почти. Никудышный из вашего Гитлера пророк, так ведь? Тысячелетний рейх, как же. Что за дурацкая мечта. Ну, про какие еще ваши сны хотите мне рассказать?
— Мне снилось Рождество и что я — маленький мальчик. И младенец Христос в вертепе.
— О-о, чертова немецкая сентиментальность. Жестокость и сентиментальность, а между ними — пусто. Чертовски долго пришлось приобщать вас к христианству, а вы так и не поняли, что оно значит.
Пришло время для следующего урока. Я принесу сюда моего черного кота и перережу ему горло кухонным ножом. Это — скверный шкодливый кот, всегда ест птичек. Вам ведь понравится увидеть кровь, не так ли?
— Нет-нет-нет-нет-нет.
— Чертовы немцы. Ну что же мне тогда, еврея сюда привести? Это ведь будет куда лучше, верно? Еврея с бородой как у вас, и мы его мордой ткнем в парашу, чтобы он задохнулся в ваших чистых нацистских экскрементах. Пора вам приготовится увидеть мир, герр Либенайнер. Вы мне надоели.
Либенайнер глядел настороженно. За время его исправительного заключения лицо его приучилось к выражениям настороженности и подозрительности: оно стало лицом узника, почти человеческого.
— Я уйду, — сказал он, — когда будет безопасно. Но не раньше.
