Регбист-тори снова произнес “Боже милостивый”. Все они были детьми, с огромными глазами, вздутыми животами, конечностями тонкими как спички.
— В лагере все еще находится более восьмисот детей, — сказал полковник, — вы их увидите.
Мы их увидели. Мы видели бараки с дощатыми нарами размером шесть футов глубиной, четыре фута шириной и два — высотой, на которых должны были уместиться шесть человек. Лазарет для туберкулезных и страдающих дизентерией был бараком восемьдесят футов в длину, в нем обычно находилось одновременно порядка тысячи трехсот человек. Операции производились без анестезии на виду у всех. Трупы складывали штабелями в дальнем конце барака и утром увозили на тачках либо в крематорий, либо в патологоанатомическую лабораторию. В лаборатории мы увидели казалось бы бесконечные ряды полок, плотно уставленные запыленными банками, в которых хранились бесчисленные печени, селезенки, почки, яички, глаза.
— Здесь, — говорил полковник, — доктора заражали евреев сыпным тифом с целью получения противотифозной сыворотки. Здесь же проводились опыты по новым методам стерилизации. Кастрация была признана лучшим способом. Это все было в относительно гуманные времена, до начала массового уничтожения. Посмотрите, стены украшены посмертными масками. Похоже, они пытались классифицировать различные типы еврейских лиц.
Я едва осмелился взглянуть на эти благородные лица мучеников; боялся обнаружить среди них Штрелера. Затем мы увидели люк, ведущий в подвал морга. Туда сбрасывали непокорных или смертельно больных перед казнью. Мы видели сорок виселиц с крюками. Была там и огромная дубина со следами крови, которой добивали умирающих. Печи крематория. Обугленные ребра, черепа, позвоночники.
— Вот это, — сказал полковник, когда мы пришли в штаб-квартиру Коха, коменданта лагеря, которая теперь пахла лизолом и где сидели машинистки за пишущими машинками, — это абажур. Выглядит как обычный абажур. Его сняли с прикроватной лампы фрау Кох. Это настоящая человеческая кожа. — Его напевный южный акцент придавал этим словам еще более жуткий характер.
— У доброй фрау Кох имелась целая коллекция предметов обихода, сделанных из человеческой кожи.
Депутат-социалист от южного Ковентри вышел поблевать.
Я приготовился выдержать все до конца. Даже вездесущий запах, который так и не удалось пока истребить дезинфекционным бригадам. Что это был за запах? Слишком человеческий, вовсе не из дьявольского источника. Застарелый запах мочи, кала, прогорклого жира, старого тряпья, цынготных десен: сыр. Горгонзола. Я вытерплю. От меня самого так несет, от всего человечества. Какие слова мог я найти, чтобы описать это, какие слова мог найти доктор Сэмюэл Джонсон[560]? Джонсон, проходя мимо рыбной лавки на Флит-стрит, увидел как с угря сдирают живьем кожу и услышал, как рыбник клянет угря за то, что тот не лежит смирно. Я ясно видел этого угря: у него была голова Оливера Голдсмита[561]. Мне представился и другой образ: сдержанные ученого вида мужи в докторских мантиях, все до одного нацисты, деликатно в один голос подтверждают, что как учил один из отцов церкви (Тертуллиан или Ориген?), человек был рожден inter urinam et faeces[562]. Один мой ботинок, который был мне немного велик, увяз в грязи похожей на красный клей; я допрыгал на одной ноге, держа в руке ботинок, до сухого места возле деревянной стены. Там горел костер и рядом валялся обрывок полусгоревшей бумаги, на котором был какой-то печатный текст. Я прислонился к стене и вытер этим обрывком ботинок. Это, похоже, был какой-то латинский текст. Я смог разобрать лишь несколько слов: Solitam….Minotauro….pro caris corpus… Я выбросил обрывок прочь. Я слышал как полковник с южным акцентом выносит суждение по поводу увиденного, хотя члены парламента и сами могли его вынести: деградация, нижайшая точка падения в человеческой истории. И, добавил полковник, этот лагерь быль лишь одним из многих и далеко не самым худшим.
