— Напишите-ка вы письмо с официальной просьбой о разрешении. Ваше заявление будет отправлено в соответствующие инстанции. Когда нужно будет, вам сообщат о решении.
— Спасибо за вашу неоценимую помощь.
— Совсем необязательно грубить.
Я позвонил в министерство иностранных дел, представился и сказал, что паспорт у меня отобрали впредь до окончания военных действий, но теперь военные действия, похоже, прекратились и… меня снова соединили с той же женщиной с миддлсекским акцентом. Извините за беспокойство. Я позвонил Брендану Брекену, чтобы сказать ему, что мне необходимо срочно взять интервью у ряда известных германских беженцев в Соединенных Штатах. Для книги. Ну ладно, тогда лекция для изоляционистски настроенных американцев об ужасах Бухенвальда. Ничего не выйдет, старина. Назвавшись фамилией Маршаль, я пришел в консульский отдел французского посольства и сказал на безукоризненном французском, что к сожалению паспорта у меня нет, я пересек Ла-Манш на маленькой лодке в 1940 году, чтобы стать участником движения “Свободная Франция” и… Я обязан подать заявление подкрепленное официально заверенными свидетельствами о подлинности моей личности. Я пошел в американское посольство, по дороге упражняясь в бостонском акценте, но консульский отдел там был забит до отказа солдатскими невестами, стремящимися получить визу. Я разрыдался.
В муке своей я сидел на холодной постели бывшей комнаты Хайнца, держа в дрожащих руках паспорта миссис Хильды Райсеман и мисс Флоры Альберты Стокс. Переделать их имена в мужские было невозможно. К тому же, оба паспорта были просрочены. В конце июля ко мне должны приехать гости. Вся съемочная бригада моего племянника Джона или Джанни. Наверное, на джипе, который запаркуют во дворе. Фрэнк Шлитц, сержант МакКрири, лейтенант Майер нагруженные военными подарками. И с ними мощный блондин шести футов ростом, капрал Кампанати. Ну-у, шикарно у вас.
— Джон, о Боже, Джон, ты получил известия о своей матери?
— Получил. С опозданием. В Генуе скопилось огромное количество почты. А у вас какие-то известия посвежее?
Я вынул из стола последнее письмо Энн.
— Глаз пришлось удалить. Мозг, к счастью, не задет. О, Иисусе. Она теперь будет выглядеть как пират. Ну хоть жива осталась. Это — самое главное, остальное неважно.
И он был, конечно, прав. Главное — остаться в живых. И она ведь даже не жертва войны. Его команда наверняка запечатлела на пленке множество смертей.
Мне они нравились, небрежные приличные американцы с простыми манерами, от которых исходил густой запах этой богатой страны: смуглый Шлитц постоянно перекатывал во рту жвачку, огненно-рыжий ширококостный МакКрири с большими нервными руками, которым необходимо было все время быть занятыми чем угодно, хоть очинкой карандаша, чтобы не натворить проказ, худой бледный Майер с мягкими влажными карими глазами за очками в стальной оправе армейского образца. У меня даже нечем было их угостить, но они принесли с собой бутылки “Хейга” и “Бифитера”. Я принес лед и самые лучшие бокалы. Они уселись, расслабившись, чувствуя себя как дома. Хорошо у вас тут.
— А я вас видел в “Метро”, мистер Туми, — сказал лейтенант Майер. — Вы выходили из сценарного корпуса, что-то бормоча. Я был с отцом, он мне сказал: “Смотри, вот — великий британский писатель Туми”. Ну ясное дело, я тогда еще был ребенком, не знал кто вы.
— Я себя великим не чувствую, — ответил я. — Чувствую себя раздавленным. Застрявшим тут под бомбами без всякого толку. Презираемый и отверженный всеми.
— Мать мне рассказала эту историю, — сказал Джон. — Дядя Кен, — сказал он остальным, — отправился в нацистскую Австрию, чтобы увезти оттуда большого еврейского писателя прежде, чем его превратят в мыло для мытья гитлеровской задницы. И тут началась война, и он смог выбраться оттуда только выступив по нацистскому радио. И тогда Черчилль и кто-то еще обиделись на него за то, что он общался с врагом, ну и в результате он оказался в некотором роде опозоренным.
Им эта история показалась замечательной.
— Мы сняли одного настоящего изменника, — сказал сержант МакКрири. — В своего рода клетке в том месте, где падающая башня.
— Его поджарят, — сказал Джон. — Все орал о том, что Рузвельт — предатель цивилизации, и радовался его смерти.
— Многие ей радуются, — заметил МакКрири.
— Ну а что вы теперь собираетесь делать? — спросил я.
— Ну, — ответил лейтенант Майер, — мы всего лишь в коротком отпуске. Приплыли на старой французской лохани из Гибралтара. Полной крыс, с китайской командой. Питались крысятиной каждый день.
— Они говорили, что это крольчатина, — заметил Джон.
— Что-то мелковаты для кроликов. Да нет, точно крысы, жирные такие.
— А затем, сказал Джон, — отплываем в Нью-Йорк на “Куин Мэри”, в Манхэттен, на 42-ю улицу. В следующий четверг, из Саутгемптона.
— Ты ее увидишь, — с горечью сказал я. — А я не могу отсюда выбраться. Ни паспорта, ни разрешения на поездку. Родная сестра. Должно же у брата быть право.
— Правительства, — жуя, заметил Шлитц, — все они — дерьмо.
