Я поглядел на небо, чистое, омытое дождем, с длинным розоватым облачком похожим на ангела с трубою на рисунке Пикассо. Князь сил воздуха. Нет. Это не Люциферова работа. Интеллектуальный бунтарь против Бога не мог унизиться до такого. Это мог быть только человек, только я. Мимо прошел карлик с горбом и обритой головой в бесформенных серых тряпках, что-то бормоча. Это был Дальке, коммунист, его нам уже представили, он провел в лагере десять лет, его работой было растапливать печи крематория. Он теперь ждал, какую работу дадут ему в мире живых, в мире, где он смог бы растапливать печи ради какой-то иной идеологии. Он был куда в большем смысле человек, чем микеланджеловский Давид, подлежавший уничтожению еврей. Он дал мне образ человека — маленького, горбатого, уродливого, мурлыкавшего под нос какую-то песенку, роющегося в куче какой-то не имеющей названия дряни. Человек не запачкан грязью извне князем сил воздуха. Все зло было в нем самом и не было никакой надежды на искупление. Я в своем одиночестве вынашивал фантазии чистой мужской любви свободной от биологической нужды? Нет, скорее, податливые тела, часто даже без лиц, для удовлетворения легкомысленных позывов. А иногда, когда позыв было трудно удовлетворить, тело необходимо было порвать, antrum amoris[563] разрывался, извергая накопившиеся нечистоты. Мы все ходили или уютно лежали с проклятой древесиной в мозгах.
Нет нужды более рассматривать фотографии, присланные бандеролью из министерства информации, которую я даже не распечатал. Нет такой мерзости в реальном мире, которой бы человек уже не видел в снах. Христос на кресте с дырой в боку, и дыра эта была использована penetrationis causa membrorum virilium centurionum Romanorum[564]. Разодранная утроба и грязная надпись сделанная кусочками потрохов. Нет границ всему этому. Семя в черепе. Половые органы вырванные с корнем и ради забавы засунутые в анус. Нацисты в наш расчетливый век предались лишь кошмару излишества: в этом их единственное достижение. А тем временем, я этого, правда, тогда еще не знал, но наш великий военный лидер знал, оружие уже было смазано и вложено в руки детей, чтобы они убивали возвращавшихся в перенагруженных кораблях русских, жертв Ялты, как их назовут позже. Человеческая плоть не была драгоценна, народится еще множество из того же источника. Люди в противогазах сгребут их бульдозерами на удобрение почвы. Лишь истощенные конечности да слепые лица умоляюще в последний раз взметнутся под напором машин и будут сброшены в ров, чтобы стать добычей неторопливой природы. Я хотел, чтобы Карло был со мною и вдыхал аромат зрелой горгонзолы исконно человеческого зла и пусть посмел бы он тогда сказать, что человечество есть создание Божие и, значит, доброе. Я хороший, да, сэр, это дьявол заставил меня совершить это. Человек не есть творение Бога, это уж точно. Только Богу одному известно из какой доисторической гнойной навозной кучи возник человек.
Я знал, что паспорт, который у меня отобрали, к этому времени был уже просрочен. А вскоре после дня победы в Европе мне срочно нужно было поехать в Нью-Йорк. Я получил письмо от своей племянницы Энн, в котором содержались ужасные новости. Я из скромности решил не беспокоить высшие инстанции, позвонил в паспортное бюро, где меня соединили с мелким служащим, с женщиной с миддлсекским акцентом. Она желала знать куда и по какой причине я хочу ехать. Я ей сказал.
— К сестре. Она тяжело больна. С ней случилось страшное несчастье.
— У вас раньше имелся паспорт?
— Имелся, но пропал во время бомбежки. Вместе с прочими документами и личными вещами.
— Вы сообщили об этом сразу после этого?
— Ну, нет, не сообщил, думал, что это не обязательно. О других вещах приходилось думать в то время. Что я должен сделать? Заполнить анкету? Я могу прийти и встретиться с вами лично?
— Всегда следует сообщать о пропаже паспорта. Паспорт является собственностью правительства Его величества. Это — ценный документ.
— Вы понимаете насколько это срочно? Моя сестра. У меня в руках письмо. От племянницы. Могу его вам прочесть, если хотите.
— Даже если мы выдадим вам паспорт, вам придется получить специальное разрешение на поездку. Весь транспорт находится в распоряжении государственных служб. Путешествовать разрешается только по срочным служебным делам.
— У меня есть срочное служебное дело. Я пишу книгу для государственного издательства. По приказу премьер-министра.
— О чем?
— О нацистских концентрационных лагерях.
— В Америке нет никаких концентрационных лагерей, — справедливо заметила она, — насколько мне известно.
— Как насчет паспорта?
— Вы все равно не сможете воспользоваться им, пока. Война едва завершилась, знаете ли. Да и с японцами война еще продолжается.
— Господи, я знаю. Я, черт возьми, тоже читаю газеты.
— И совсем не нужно грубить. Не забывайте, что вы говорите с государственной служащей.
— Черт побери, как вы бы разговаривали на моем месте? С моей сестрой случилось страшное несчастье. Может быть, она при смерти, избави Боже.
