— Ограблен, старик, конечно, ограблен. Нет у меня твоей тысячи баксов. И ты это знаешь. Ты такой безумно щедрый, что мне нет нужды шарить по карманам. Но мне жаль, что ты это сказал. Как будто черная кошка меж нами пробежала.
— Я просто хотел знать, Ральф, вот и все. Считай, что я получил хороший урок и впредь буду с наличностью обращаться аккуратнее, платить чеком, кредитной картой или еще как-нибудь. Мексиканцы-уборщики станут надо мной смеяться всякий раз, как я их встречу в коридоре, но это неважно. Мы все равно скоро отсюда съедем.
— Э, нет, не так все просто, — сказал он, перестав шепелявить. — Ты в своем умишке, в самом уголке начнешь проигрывать всякие сценки. Ну знаешь, про то как негодный черномазый Ральф вдруг возымел нужду иметь куш побольше, чем обычно, чтобы уплатить шантажисту или карточный долг, или помочь какому-то нуждающемуся мальчишке, которого встретил у Нэта Ферганы. И в уголке моего умишка тоже будет сидеть сценка, в которой ты сидишь и смотришь свою сценку. Наверное, это должно было случиться.
— Ральф, дорогой мой, это не так. Я уже забыл об этом. Студия мне переплачивает до неприличия, так что от меня не убудет, если эта тысяча долларов досталась какой-то нищей мексиканской семье. Пожалуйста, забудь обо всем, что я сказал.
— О-о, но ты должен был сказать об этом. Все равно это всплыло бы рано или поздно. Ты хорошо посмотрел, ну знаешь, все карманы проверил, под ковром, под матрасом смотрел? Можешь поискать и в моей комнате. Нет у меня твоей тысячи баксов. Я так и вижу, что ты ждешь, что моя большая черная рожа сейчас расплывется в зубастой улыбке, я выну деньги и скажу: “Пусть это будет тебе уроком, старик, и не искушай впредь бедных и неразборчивых. Но этого не будет, не-а, нет, сэр, масса. Могу я теперь идти?
— А чем, интересно, ты занимаешься у Нэта Ферганы-младшего? — спросил я. — Он что, танцует специально для тебя или показывает свои старые фильмы? Или это просто крепкая черная дружба, agape?
— Не agape, — ответил Ральф. — Погляди как-нибудь в словаре, что значит agape. Веселье и игры, старик, ничего духовного. Но черные, да, одни черные. Поищи как следует эту потерянную тысячу, пока меня не будет. И передай большой черный привет Нику Кампанати.
У меня с ним была назначена обеденная встреча. Зазвонил телефон, вернее все телефоны сразу. Я ответил, подойдя к ближайшему. Это была молодая женщина по имени, кажется Рэнди Райнхарт из книжного отдела “Лос-Анджелес Таймс”, удивительно, что работает или, по крайней мере, думает о работе в калифорнийское воскресенье. Она хотела взять интервью. Не сегодня, конечно, как-нибудь на неделе. Я сперва отвечал уклончиво, глядя как Ральф уходит жестикулируя, как покорный раб, соединив запястья так, будто они были в кандалах. В четверг, за коктейлем, здесь? Хорошо, меня это устраивает. Ральф прошел нашу огромную гостиную, прошел в прихожую, примыкающую к моей спальне, через двадцать секунд вышел в коридор, громко хлопнув дверью.
Как я предполагал, так оно и случилось. Я обнаружил пачку стодолларовых купюр перетянутых резинкой на полу в стенном шкафу в своей спальне. Я также услышал как в туалете моей спальни шумел, наполняясь, сливной бачок. Никаких улик против Ральфа у меня не было. Ральф был совсем не такой, как Хайнц. Хайнца я снова встретил несколько лет назад, он работал барменом в маленькой приморской гостинице в Ситжесе[581]. Бар принадлежал англичанину по имени Билл Гэй и назывался “СС”, что могло означать и “славные шестнадцать” и “полосы и звезды” и все что угодно иное. Гэй был агентом разведки, которого, как Белого Кролика, пытали в парижском гестапо. Нарукавные повязки со свастиками и стальные дубинки были трофеями, а не символами извращенного вкуса. Однажды, когда мы были там вместе с Ральфом, какой-то пьяный англичанин заорал:
“А ну, поди сюда, Гэй!”, на что Гэй огрызнулся по-немецки: “Ich habe ein Handel zu mein Name[582], верно я говорю, Хайнц, милашка?” И тут молодой человек покрытый бронзовым загаром, отвернулся от доски дартс, сказав игроку: “Здорово, черт возьми, Альф”, и оказался Хайнцем. Его отправили работать на ферму в северной Англии и там он научился свободно говорить на местном диалекте. Они с Ральфом, с некоторой завистью подумал я позднее, составили бы красивую пару. Яркие и веселые ребята. Хайнц, кажется, избавился от расизма. А Ральф в нем делал лишь первые шаги.
Нику или Доменико было около шестидесяти и он выглядел на свои годы. У него появились брылья и пузо, но его, как настоящего итальянца, это мало заботило. Сидеть на творожно-салатной диете он не собирался. Я заказал спагетти с мясными фрикадельками, стейк, персиковое мороженое и бутылку “вальпоричеллы”. Это все для Доменико. А я сидел на твороге и салате. Ожидая, пока принесут заказ, мы потягивали сухой “мартини”. Доменико развернул журнал, который он перед этим держал свернутым в трубку, постукивая им по столу как дирижерской палочкой по пюпитру.
